Наша Діяльність

"Біди чужої не буває..." (поезія Майдану)

"Біди чужої не буває..." (поезія Майдану)

Платформа «Люди допомагають людям» це не тільки можливість матеріально допомогти один одному в скрутну добу. Дуже часто слово підтримки навіть більш корисне.
«Люди допомагають людям» це місце для зустрічі однодумців, котрі вболівають за свою країну і котрі прагнуть поділитись своїми думками один з одним.
 
Нижче вірш, який є яскравим прикладом активної позиції авторки.
Наводимо його без змін.

 

***
Біди чужої не буває.
Нестерпно серце заболить,
Коли дівчисько у трамваї
Одна другої говорить:
 
Воює хлопець мій в Донбасі,
Хвилююсь дуже та не сплю.
Навчались разом в одном класі,
До нього їду, бо люблю.
 
Біди чужої не буває,
Коли сідаю до метро,
Свідомість ледве не втрачаю:
Там хлопець, що прийшов з АТО.
 
Він сором’язливо ступає
На милицях, бо без ноги.
- Пробачте, тихо промовляє,
- Допоможіть, якщо б змогли…
 
Вони так само, як афганці
З війни прийшли без ніг, без рук…
Не зможуть запросить на танці
Своїх однолітків-подруг.
 
Війна. Священні були війни.
А цю – гібрідною зовуть.
Мабуть, тому, що в Україні
Гібріди рясно так живуть.
 
Вони стояли на Майдані
Так само, як і ті із них,
Що землю кров’ю поливали,
Щоб вигнати катів своїх.
 
Вони так палко обіцяли:
- Коли до влади ми прийдем,
Революційним ідеалам
В життя дорогу ми знайдем.
 
Сотня Небесна загинула,
Два роки з Майдану пройшло,
Нічого в країні не змінено,
Покращення ще не прийшло.
 
Любі друзі! Ну, скільки ж можна
Ошукувати свій народ?!
Та ви ж так палко обіцяли,
Все робите на оборот.
Тому гаряче розумію
Я сотника Парасюка,
Котрий не втримався та врізав
Пісного прямо з носака.
 
Так, згодна. Не по-європейськи.
Але ж стискаю кулаки,
Багатіють, та брешуть мерзько
Гібриди ці, мова прусаки.
 
«Опоблок» ще вільно гуляє,
«Відродження» та «Наш Край»,
Гібрідність росте, розквітає.
Народе мій, не зівай!
 
Корупція квітне в країні,
Загинув Андрю, борячись.
Шляхами його віднині
Сивая мати, йде, молячись.
 
Народе мій! Не переможний!
Господь дає нам ще шанс.
В Європі жити ми спроможні,
Це наш Росії реверанс.
 
Народе мій! Ми вже не шахи!
Ми нація, що не мовчить.
Готовая зійти на плаху,
Країну свою захистить!

 

26.11.2015

RONABILA (Вероніка)

Воин АТО Николай Полторак: "У меня была "отмазка" от армии — четверо детей. Но именно ради них я и пошел воевать"

Воин АТО Николай Полторак: "У меня была "отмазка" от армии — четверо детей. Но именно ради них я и пошел воевать"

Снайперу-разведчику, которому миной оторвало ногу, за рубежом бесплатно изготовили высокофункциональный протез. А на днях бойцу вручили ключи от новой квартиры в центре Одессы

До войны семья Николая Полторака (к слову, однофамильца министра обороны) — он, жена и четверо детей — обитала в квартире, жилая площадь которой составляла… восемь квадратных метров. Николай умудрился оборудовать эти «хоромы» так, что для каждого нашелся свой уголок. Даже для всеобщей любимицы — кошки. «Лежачие места» устроил, как в купе поезда — в два яруса. Собирался делать еще одну кроватку для самого младшенького, которому тогда еще не было и полгодика. Но не успел. С началом аннексии Крыма Николай пошел добровольцем в формировавшийся тогда 18-й батальон территориальной обороны. А после отправился в зону АТО, где стал служить в разведывательном подразделении. На передовой находился год, пока не лишился ноги на минном поле…

— Почему я пошел добровольцем? — переспрашивает Николай Полторак. — Чтобы эта зараза сюда не пришла… Да, у меня была «отмазка» — четверо детей, но именно ради них я и пошел воевать за Украину. Хочу, чтобы мои дети видели лучшую жизнь. Думаю, у нас это получится. Ведь получилось на Майдане, когда были один за всех и все за одного!

Помню, в декабре 2013-го взял флаг, сделал надпись «Одесса» и поехал в Киев. Вышел на Майдан, и практически моментально возле меня стали собираться люди. Их становилось все больше. Вообще, там было много одесситов, большинство из них потом добровольно отправились в зону АТО.

Николай строил баррикады, организовывал людей, вытаскивал раненых из-под обстрела. Его можно увидеть на видеозаписях, где запечатлены трагические события на Институтской.

— Против майдановцев все разворачивалось по российскому сценарию, как и на Донбассе позже, — продолжает Николай. — Я еще тогда сказал жене Лиле: «Сейчас пойду Януковича сниму, а потом и Путина».

— Супруга не пыталась отговорить вас идти воевать?

— Меня тяжело удержать. Когда на Майдан второй раз отправлялся, жена тоже не пускала. А я уложил ее спать и уехал. Поэтому, когда собрался на Донбасс, она с этим смирилась…

— Трудно было преодолеть психологический барьер, стреляя по «бывшим своим»?

— Привык достаточно быстро. Мой инструктор выдал крылатую фразу: «Это война, и здесь нужно чувствовать только удар приклада». Тем более, что я — снайпер-разведчик. Начал ходить в «глубинную» разведку к врагу. Уже на третьи сутки прошел боевое крещение. Начиная от Широкино и до Павлопольского водохранилища, в секторе М.

— Часто менялась тактика ведения войны со стороны противника?

— Да. Если зимой — в начале весны нас обстреливали на больших расстояниях, то позже противник стал беспрепятственно пропускать дозор, а потом расстреливал идущую следом основную группу. Сам почерк говорил о том, что работают профессионалы — российские войска, никак не местные террористы. Забегая вперед, замечу, что после моего ранения погибли двое бойцов — попали в засаду. Противник был на автомобилях «Тигр». Сепаратистам такие машины не дадут.

Думаете, напрасно враг тактику меняет? Как бы не так! Просто за последний год ситуация на фронте здорово изменилась. Неприятель уже не решается выезжать и попадаться нам на глаза на технике — ее сразу же «берут на мушку» наши ПТУРы. На передовой стали работать профессиональные диверсионные группы. В основном это российский армейский спецназ — наподобие тех диверсантов, которых взяли в плен в мае. Нынешним летом практически ни дня не обходилось без сообщений о нескольких раненых. Это результаты новой тактики. Из этой же «серии» — подрывы разведчиков на минах, чего раньше не было.

Помню, однажды повстречались с отлично экипированными российскими военными, лицом к лицу. К счастью, мы уже возвращались из вылазки, они нас приняли за своих, так как у нас не было никаких знаков отличия. Ошибочно считать, что на востоке воюют полуграмотные сепаратисты. Там — самая настоящая война с самыми настоящими, хорошо обученными регулярными российскими войсками. Жаль, это понимали далеко не все.

— Говорят, что многие бойцы злоупотребляют алкоголем?

— Поначалу ситуация была критической. «Аватары» — так называют таких горе-вояк — затягивали в пьянку и нормальных ребят. Ведь не у всех хватает силы воли отказаться от предложенной рюмки. За последнее время ситуация значительно улучшилась: в спецподразделениях, в разведке, в добровольческих батальонах давно введен «сухой закон».

Еще одна «больная» проблема в зоне АТО — «слив» информации. Командование об этом знает. Как-то, когда мы должны были проводить операцию, к нам подошли местные и сказали, что на «той стороне» везде расклеены объявления: в такой-то день «укропы» планируют то-то. Самое интересное, что об этих планах не знали ни личный состав, ни разведчики. То есть «слив» и предательство случались на самом высоком уровне.

Конечно, украинская армия меняется в лучшую сторону достаточно динамично. Однако военные действия должны вести обученные офицеры и солдаты. А, скажем, тот же пекарь должен печь хлеб, понимая, что его сейчас защищают. Его и его семью. У каждого — своя работа.

— К слову, о хлебе. Есть проблемы с питанием в зоне АТО?

— Да. Например, работа разведки — специфическая, бойцы нуждаются в большом количестве энергии. Значит, еда должна содержать углеводы. В наборах нужны сухофрукты, орехи, «сникерсы». Питание — очень важная вещь…

— Как вы получили ранение?

— 15 июня мы готовились к выдвижению, решили отогнать противника подальше. Утром перед выходом обстреляли посадки из гранатомета, а затем пошли их прочесывать. Вероятно, во время обстрела в кого-то попали — обнаружили скинутый ботинок, кровь, но никого не нашли. Пока искали раненого, я напоролся на мину. Раздался взрыв, я упал. Попытался подняться — не получается. Смотрю на ногу: там — кость…

Ребята прямо на минном поле наложили жгут, остановили кровь, оттащили в безопасное место. Я проходил курсы тактической медицины и знаю, что делать при потере крови — из машины по рации попросил санитаров приготовить капельницу с физраствором. Затем — госпитали: Днепропетровский — там ампутировали ногу, Одесский — здесь я восстанавливался.

— Каждый раз, когда Коля, находясь на Донбассе, не отвечал по мобилке, сердце замирало, — не сдерживает эмоции Лилия, жена Николая. — Потом перезванивал и всегда говорил: «Все хорошо. Не переживай». И в этот раз, оберегая семью, долго не рассказывал о полученном ранении. Знал, если что — я приеду к нему. Уже потом сообщил, что скоро его переведут в Одессу. Выслал фотографию: мол, ноги нет. Я ему написала: «Не расстраивайся, все у нас будет хорошо».

— Когда папа пошел в армию, я плакала по ночам и просила, чтобы ничего плохого с ним не случилось, — говорит 12-летняя Катя, старшая дочь бойца. — И вот с папой произошла беда… Узнав об этом, я так расплакалась. Но очень горжусь своим отцом. Все друзья говорят: твой папа — герой.

 

— Николай — мужчина энергичный, поэтому ему необходимо было найти и установить протез для человека, ведущего очень активный образ жизни, — говорит волонтер Алла Русс, занимавшаяся вопросами протезирования бойца. — Прежде всего, этот протез не должен бояться воды и песка. В Украине таких не производят. Изготовить такой протез могут только за рубежом, его стоимость — от шести тысяч евро. Импортные изделия позволяют максимально свободно передвигаться. Нам удалось выйти на ведущих разработчиков и изготовителей. Для протезирования в Одессу из Израиля приехал Евгений Гершович — один из лучших в мире специалистов в области протезирования, со своим помощником. Эти специалисты не заставляют пациентов опробовать протезы. Они делают слепок, по которому изготавливают необходимое изделие, а потом сразу ставят человека на «новые ноги».


*Опробовав протез, Николай сказал: «С такими ногами можно не то что воевать, а и польку-бабочку сплясать!»

Перед этим пациенту нужно пройти общефизическую подготовку, чтобы восстановить атрофированные мышцы, подготовить культю. Это сделали в санатории «Одесса»: массажи, лечебные грязи, физические упражнения, ванны.

В начале ноября зарубежные специалисты вновь прибыли в Одессу и установили чудо-протезы Николаю и еще одному бойцу — Владимиру Васяновичу. Обоим защитникам их сделали абсолютно бесплатно — это подарок от израильской ассоциации протезистов.

— На таком протезе можно не то что воевать, а и польку-бабочку сплясать! — улыбаетсяНиколай, осваивающий «новую ногу». — Столько смогу переделать дел, которые накопились!

— А теперь еще добавятся хлопоты с новосельем?

— Это счастье! Когда мне сказали по телефону, что будут вручать ключи от новой квартиры, меня аж затрясло от волнения. Не верилось. После АТО я стал в очередь на жилье — как инвалид войны, глава многодетной семьи. Но можно было ждать долго, если не всю жизнь. И тут случилось чудо… Квартира — больше ста квадратных метров, в новом доме по улице Архитекторской, в центре Одессы!


*Семья Полторак в новом жилье вместе с главой областной администрации Михеилом Саакашвили (крайний справа) и меценатом Киваном Аднаном (крайний слева). Фото автора

Ключи от нового жилья семье вручил глава Одесской областной администрации Михеил Саакашвили — от имени благотворительного фонда «На благо Одессы».

Глава обладминистрации и рассказал предысторию чудесного подарка:

— Четыре месяца назад я случайно на улице познакомился с мамой Николая, которая рассказала об их проблемах, и с тех пор меня не покидала мысль помочь семье. Мама Коли поразительная женщина. Когда сын лежал в тяжелом состоянии в госпитале, она верила в его выздоровление. У таких мам вырастают настоящие сыновья Украины.

Хочу поблагодарить владельца компании «Кадорр групп» Кивана Аднана за предоставленную возможность преподнести семье героя такой хороший подарок. И обратиться ко всем меценатам в Одессе с призывом: необходимо выделять нашим героям квартиры. Очень важно также, чтобы и государство находило на это деньги и через фонды покупало жилье.

Глава обладминистрации высказал надежду, что новоселы пригласят его в гости: «Вместе будем выбирать обои». А Киван Аднан заметил, что в ближайшие два месяца в новой квартире семьи Полторак за средства меценатов сделают ремонт, а также установят необходимую мебель. Кроме того, он готов трудоустроить Николая в своей компании.

Источник: http://fakty.ua/209294-nikolaj-poltorak-u-menya-byla-otmazka-ot-armii-chetvero-detej-no-imenno-radi-nih-ya-i-poshel-voevat-za-ukrainu

Помочь семьям солдат, погибших и пропавших без вести, защищая Украину 

   Помочь семьям погибших и пропавших без вести в зоне АТО,помочь беженцам, переселенцам; помощь перемещенным лицам
   Нуждаюсь в помощи. Дать объявление с просьбой о помощи: пострадавшие в АТО, беженцы, переселенцы
   Хочу помочь. Дать объявление, предложить помощь пострадавшим в АТО, беженцам, переселенцам
   Полезная информация: статус беженца, статус участника АТО (участника военных действий), льготы для УБД, льготы для семей погибших в АТО

Читать также: 

Город Димитров Донецкой области. Молодая семья переселенцев начала издавать газету для зоны АТО

Город Димитров Донецкой области. Молодая семья переселенцев начала издавать газету для зоны АТО

На сегодняшний день «Дороги Донбасса» — это единственное украинское издание, доступное жителям буферной зоны и ряда прифронтовых городов

Война в Донбассе, забравшая жизни уже более восьми тысяч человек, длится полтора года. Но задолго до начала боевых действий была развязана информационная война России против Украины. И если благодаря невероятному мужеству украинских воинов атаки боевиков удается сдерживать, то информационное единоборство мы сильно проигрываем. И это оборачивается большими потерями. Жители зоны АТО, еще вчера поддерживавшие Украину, теперь все больше симпатизируют «русскому миру». Ведь война, как известно, начинается в головах.

Город Димитров Донецкой области, где до начала войны обитала молодая семья Татьяны Мриль и Алексея Буткова, является украинской территорией и находится глубоко в тылу. Однако там, как и во многих городах Донбасса, идет война между патриотами Украины и сторонниками России.


*Насобирав по волонтерской акции баллончиков с краской, Татьяна с единомышленниками нарисовала на верхушке террикона украинский флаг. Из-за этого мужественного поступка ей с детьми пришлось покинуть родной город

— Когда сепаратисты начали сеять смуту в регионе, мы с мужем стали активно противодействовать «промывке мозгов», — говорит 36-летняя Татьяна Мриль. — Рисовали повсюду государственные флаги и печатали листовки. Поскольку достучаться до патриотических чувств моих земляков было невозможно (большинство местных жителей считают Донбасс российской территорией и думают, что очищают свой край от украинских оккупантов), мы пытались сыграть, грубо говоря, на шкурном интересе. Например, писали в листовках: Министерство энергетики Российской Федерации заявило о том, что в рамках государственной программы все убыточные шахты будут закрыты до 2015 года. В то время как украинское правительство, наоборот, неприбыльные шахты дотирует. Люди, зачем вам в Россию? Подумайте, где будете работать?!

В мае 2014 года мой муж записался добровольцем в батальон «Днепр-1» и уехал на фронт. Узнавая об этом, знакомые ахали: «Он же был единственным кормильцем в семье! Как ты теперь проживешь с двумя маленькими детьми на руках?» «Не пропаду, — отвечала я. — Мужчины Донбасса должны в первую очередь защищать родную землю». Сразу после отъезда мужа в мой адрес начали поступать угрозы. Мы жили на первом этаже, по ночам неизвестные стучали в окна и подбрасывали под дверь записки. Если опустить ругательства, их содержание было таким: «Прекращай заниматься ерундой. Иначе в один день твои дети не вернутся из детского сада».

Перед этим я проводила в городе акцию по сбору средств на баллончики с краской. С их помощью 7 мая 2014 года вместе с единомышленниками нарисовала на верхушке террикона украинский флаг размером пять на семь метров. Наше творение было видно издалека. Реакция людей меня потрясла: «Что она наделала?! Сейчас приедут бойцы „ДНР“ и всех расстреляют! Давно нужно было от нее избавиться». Это происходило в те дни, когда мужчину из соседнего поселка Новогродовка, сорвавшего флаг так называемой «ДНР», избили до полусмерти во дворе его собственного дома. Я позвонила мужу: «Леша, что делать?» — «Немедленно уезжайте!»

На следующее же утро друзья мужа помогли мне с детьми выехать в Днепропетровск. На первое время нас приютили добрые люди. Но потом к хозяевам приехали родственники, и я поняла: нужно решать жилищный вопрос. Ведь может случиться так, что мы никогда не вернемся домой. Семейных сбережений хватило на покупку в кредит полуразрушенного дома в селе Дружба Днепропетровской области. Мне, исконной горожанке, пришлось таскать воду из колодца, топить печь и сажать огород. Но главное, что у моих детей — четырехлетнего Жени и двухлетней Саши — появилась крыша над головой.

Обжившись на новом месте, стала думать, как могу я, мама в декрете, быть полезной своей стране. Связалась через Интернет с волонтерами, предложила свои услуги. По специальности я журналист, в Димитрове выпускала газету «Салют». Работала в тандеме с мужем: я готовила публикации, а Леша верстал полосы. В общем, писать и редактировать тексты могу. Этим и занялась.

В начале лета от волонтеров узнала, что на отдых в Днепропетровск прибыла группа детей из Красногоровки (это город в так называемой серой зоне), и я захотела взять к себе пару малышей. Думала, пусть побегают на природе, поедят ягод, поиграют с моими детьми. Но тут выяснилось, что это строжайше запрещено. Родители отпустили своих чад под расписку волонтеров, что дети ни при каких обстоятельствах не покинут пределы детского лагеря, еще и провожатых с ребятишками отправили. Дело в том, что в Красногоровке показывают только российские телеканалы, и они сильно зомбировали местное население. Люди свято верят: их детей, если те покинут пределы Донбасса, украинцы тут же съедят или разберут на органы.

Идея создать отдельную газету для жителей зоны АТО возникла у меня еще весной прошлого года. Было очевидно, что нужно массово развенчивать страшные мифы, которые создает российская пропаганда. Но тогда я думала, что эту функцию возьмет на себя государство. Однако после случая с детьми из Красногоровки стало ясно: больше медлить нельзя, необходимо делать газету своими силами. Для того чтобы найти спонсоров, мне пришлось много побегать. Но ведь нашла! Муж меня поддержал: «Собирай материалы, а я приеду в отпуск и сверстаю газету».

Первым делом я попросила знакомых волонтеров разузнать, что больше всего интересует жителей серой зоны и тех прифронтовых городов, куда не доходит украинская пресса. Потом дала клич в Интернете: коллеги, кто готов бескорыстно послужить Родине? Отозвались несколько профессиональных журналистов, волонтерские организации тоже захотели участвовать в создании газеты. И закипела работа… В первом выпуске газеты «Дороги Донбасса» мы рассказали, как обосновались переселенцы в разных регионах Украины, и напечатали информацию по элементарным вопросам (оформление пропусков для пересечения линии разграничения, льготы для переселенцев). Но самое главное — с помощью этой газеты мы дали людям понять, что они не брошены и не забыты. Украина о них заботится.

Первый выпуск вышел тиражом 30 тысяч экземпляров и разлетелся мгновенно. Скажу честно, я не рассчитывала на такой успех. Отец Дмитрий, один из волонтеров, раздававших газету в серой зоне, рассказывал: возле его машины выстроилась огромная очередь. Очередь! За газетой! Можете такое представить?! У людей информационный голод. Ведь, кроме лжи российского телевидения, они ничего не видят и не слышат.

Я уже говорила, что в буферной зоне и целом ряде прифронтовых городов отсутствует украинская пресса. Однако российские газеты туда доходят. Так же и с телевидением: на подконтрольных Украине территориях, например, в Марьинке и Красногоровке, украинские телеканалы отключены, а российские — нет. Я не понимаю, что мешает властям отключить российские телеканалы хотя бы в Донбассе? Это следовало сделать еще в самом начале вооруженного конфликта. Но если не сделали до сих пор, значит, кому-то это выгодно.

В результате односторонняя извращенная информация, льющаяся с телеэкранов и газетных страниц, приводит к тому, что даже те жители Донбасса, кто раньше имел проукраинские настроения, начинают думать: мы не нужны Украине. И с надеждой смотрят в сторону так называемой «ДНР» и России. Ведь по местным телеканалам вещают, какая чудесная там жизнь.

Отказываясь от борьбы за умы жителей Донбасса, Украина не только теряет людей, но и наживает врагов. Приверженцы «русского мира» сейчас притихли, ведь у них под боком стоят вооруженные украинские солдаты. Но при удобной ситуации они могут вонзить нож в спину нашей армии, например, передадут врагу информацию о расположении и численности украинских военных или помогут боевикам спрятать оружие.

Один священник, который силами своих прихожан организовал в буферной зоне социальную столовую, рассказал мне, как местные жители принимают его помощь. Приходит, например, в столовую мужчина средних лет. Хватает тарелку супа и начинает жадно хлебать. Видно, что изголодался. Поев, вытирает рот рукавом и сквозь зубы цедит: «Валите на свою Украину! Мы здесь и без вас проживем». Беда в том, что жители Донбасса не понимают: Донбасс — это Украина. И волонтер, который привозит еду, — тоже Украина. Это понятие в их головах размывали десятилетиями. Поэтому от местного населения можно часто услышать фразу: «Украина ведет войну против нас».

Как можно рассчитывать на поддержку и симпатии жителей Донбасса, если никто не взял на себя труд разъяснить им, что такое евроинтеграция и какие идеалы люди отстаивали на Майдане? Местное население вообще не понимает, какие процессы происходят в нашей стране! Меня часто спрашивают: «Когда вы начнете рассказывать своим читателям, что сделали для Украины Богдан Хмельницкий и Иван Мазепа?» Еще слишком рано поднимать такие вопросы, отвечаю. На данном этапе до людей Донбасса необходимо донести, что Украина считает их своими гражданами и поддерживает, как может.

К слову, со стороны властей я не получила никакой поддержки, хотя обращалась во многие ведомства. Чтобы вы понимали положение дел в целом, расскажу такой пример. Знакомые волонтеры связались с представителями Министерства социальной политики Украины и, рассказав о нашем проекте, попросили о помощи. Чиновники развели руками: «Все, что мы можем сделать, это обязать военных раздавать экземпляры газеты на блокпостах и пропускных пунктах». А теперь представьте картину: людям, измученным многочасовым ожиданием в очередях на пропускных пунктах, украинские солдаты принудительно вручают нашу газету. Это вызовет, как минимум, ненависть и отторжение. И не только к газете, но и ко всему украинскому.

Я уже получила множество положительных откликов читателей. Люди пишут: «Когда следующий выпуск? Ждем с нетерпением». Однако наших ресурсов хватает на то, чтобы выпускать газету раз в два месяца. Зато нас можно легко найти в Интернете. А натолкнули меня на эту идею проукраинские активисты из Горловки. Они попросили дать им часть тиража. Как же вы провезете газету на оккупированную территорию, спрашиваю. «На себе, — говорят. — Обмотаем вокруг тела и спрячем под одеждой». Я была вынуждена отказать хлопцам: если на блокпосту боевиков обнаружат такой груз, расстреляют сразу. Чтобы не рисковать жизнями активистов, создала страницу в «Фейсбуке», где можно скачать и распечатать «Дороги Донбасса».

Когда я только начинала создавать газету, муж сказал: «Таня, ты должна понимать, что борешься с гидрой. Если отрубить ей голову, то на ее месте тут же вырастет новая». Конечно, одна газета едва ли сможет противостоять мощной махине российской пропаганды. Но если мне удастся достучаться до ума и сердца хотя бы небольшой части наших читателей, это уже будет победа.

Источник: http://fakty.ua/209085-gazeta-dorogi-donbassa

Читать также: 

Іторії АТО. Сергій Загасайло. Два відсотки на життя

Іторії АТО. Сергій Загасайло. Два відсотки на життя

24-річний сержант Львівської аеромобільної бригади три тижні був у комі, а тепер, переживши тринадцять тяжких операцій, намагається стати на ноги...

Я їхала до Сергія додому – в маленьке містечко на Львівщині, очікуючи побачити там зневіреного хлопця, що за рік втратив надію на повноцінне життя. А зустріла неймовірну історію кохання, що проходить випробування часом, розлукою, болем, людським осудом.

Пісня про себе

Переді мною блідий, знесилений хлопець, що непорушно лежить на лікарняному ліжку. В нього поголені вилиці, від лоба до шиї – густе чорне пасмо, схоже на козацький оселедець. Якщо придивитися, то під ним, на лобі можна розгледіти квадратну пластину, яка випирає з голови. Колись там була глибока рана. Коли вона загоїлася – з’явилася яма. Вже після того лікарі поставили пластину. Але зробити її круглою, такою що злилася з лобом й була непомітною, не змогли. Бо шкіра на голові хлопця дуже тонка й могла розірватися будь-якої миті.

Хлопець співає хіт «Вона» гурту «Плач Єремїї» голосно, щиро, наче з останніх сил тримаючись пальцями за простирадла. Десь там, за кадром (хлопця я бачу на відео) йому підспівують кілька дівчат. З останнім його словом вони гучно плескають в долоні. Хлопець, втомлено усміхаючись, робить уклін головою.

- Сергійку, давай ще! Іншу, - просить дзвінкий жіночий голос за камерою.
- Ні, я хочу цю саму, вона печальна, - напружується він.
- Ну, будь ласка! Давай веселу.

Хлопець набирає повні легені повітря й раптом гучно затягує:

- Служив козак у війську, мав років двадцять три,
Любив козак дівчину і з сиром пироги.
Гей, чули чули чули, чи чули чули ви,
Любив козак дівчину і з сиром пироги-и!

В палаті лунають ще гучніші аплодисменти, а хлопець, відчувши увагу до себе, вклоняється головою на всі боки. Тіло майже не слухається його. Непорушні ноги вкриті ковдрою. Але його очі замість туги й болю сповнені радістю. Можливо, тому, що ця пісня певною мірою про нього. Коли він йшов на війну, йому теж було двадцять три. Мав густий чуб, силу в руках, не боявся ризикувати. Чим не козак? Щоправда, замість пирогів він обрав вареники. Їх його мама Алла чи не щодня купувала для в кафе й носила в палату Київського військового шпиталю, де Сергій опинився у травні минулого року.

Однією рукою мама тримала тарілку, іншою – ложку, а сплаканими очима спостерігала, як її син щосили тримається за цей світ. Він їв так, ніби відчував ту солодку теплоту вперше в житті, й не міг наїстися.

Проте найгучніші слова у пісні присвячувалися їй – Даші – худорлявій дівчині з тонкими вустами, які вона так зрідка останнім часом складає у посмішку. Вона теж тут, поруч з ним, у лікарні. Іноді Даша фотографує важливі миті для них обох. Ось вони бавляться, розмальовуючи один одному носи акварельними фарбами чи ліплячи з пластиліну різнокольорових равликів. Чи гублячись поміж тропічних кущів у ботанічному саду. Чи радіючи сонцю біля Володимирського собору у Києві. А це найзворушливіше фото. Сергій намагається крутити педалі на велотренажері. Ось який підпис зробила Даша до цієї фотографії:

«- Давай я тебе сфотографую? Посміхнешся?
- Давай. Тільки так, щоб було видно педалі.
- А куди ти їдеш?
- Лину до тебе, на крилах кохання.

Це фото було зроблене у січні. Я приїхала до родини Загасайло наприкінці червня. Сергій не ходить. Даша – поруч з ним.

Страшна правда

Сім’я зібралась за обіднім столом. Сергій – єдиний чоловік у родині (його батько помер два роки тому), сидить в центрі. Бабуся Зоя Миколаївна – навпроти, мама з Дашею – по праву й ліву руки.

Жінки не зводять з нього очей. Він однією рукою тримається за бильце інвалідного візка, іншою міцно стиснув серветку.

- Чуденя, ти поїв? – підводиться мама Алла, обіймаючи сина за плечі.
- Так, - опустивши голову, розглядає свої непорушні коліна.

- Він втомився, - Даша піднімає на мене великі сірі очі. На хвильку мені здалося, що тим поглядом вона шукала розуміння й співчуття. Порух вій – вона відводить очі, й ніжно торкається плеча Сергія. - Нехай трошки відпочине у своєму лігві.

«Лігво» - це велика світла кімната, в якій Сергій й Даша кілька тижнів, з того часу, як хлопця виписали з лікарні, живуть разом. У нього спеціальне автоматизоване ліжко, подароване благодійниками. У неї – диван навпроти. Поряд телевізор, шафа, завалена ліками, козак Мамай на стіні й тиша, яку порушує хіба що віддалений гуркіт сусідської машини. Цей дім не бачив Сергія з лютого 2014 року.

 

Просила сина: «Скажи правду!». Він хутко прощався й вимикав телефон

 

З того дня, коли він, сержант – контрактник, поїхав на термінові навчання у Яворові.

- Навіть у травні, коли Сергій вже був під Слов’янськом, де розпалювалася війна, він продовжував говорити, що тренується на полігоні, - згадує Алла Загасайло. – Я чула справжні постріли, не холості. Просила сина: «Скажи правду!». А він хутко прощався й вимикав телефон.

Серце матері почало боліти за тиждень до біди, після того, як терористи розстріляли колону військових під Волновахою. Наївна, вона хотіла вмовити Сергія покинути все й повернутися додому. Не змогла. Рано вранці, 25 травня, оманливий спокій будинку порушив телефонний дзвінок. Схвильований голос невідомого чоловіка просив покликати на розмову сестру Сергія – Олену. Мама відмовилася. Вимагала сказати правду тут і зараз. Розгублений голос розказував нісенітниці про помилки у контракті Сергія, які терміново треба виправити. Коли зрештою, Алла не витримала й голосно запитала «Що з сином?», чоловік поклав трубку й вимкнув телефон.

Виявляється, для того, аби сказати рідним про смерть чи стан, близький до неї, треба мати особливу силу. У того, хто набрав номер матері Сергія, її не знайшлось. Вона про все дізналася сама. Подзвонила до воєнкома, який сказав як є: Сергій з хлопцями потрапив під мінометний обстріл. Поранення голови, рук, ніг, відірваний палець. Коли вона вперше побачила його у Київському військовому госпіталі, не втрималася, розплакалася. Бо замість її Сергія, в чиїх очах можна було потонути, й за чиєю спиною ніколи не було страшно, побачила лиш нерухоме тіло, вкрите скривавленими бинтами. Тоді лікарі чесно сказали матері – є лише два відсотки із ста, що Сергій житиме.

У мами Алли очі висохли від сліз. Але вона не опускає рук.

Все спочатку

Даша розвертає візок у тісній кімнаті. Коліна Сергія впираються в диван. Він глухо стогне, силкуючись не видати всю силу болю. Даша везе його у «лігво». Там разом з мамою перекладає хлопця в ліжко. Сергій не стримується. Кричить. Свариться. Бабуся, що сидить поруч зі мною за столом, знічується.

- Ви не подумайте, що так завжди, - червоніє Зоя Миколаївна. – Сергійко ніколи до того не сварився. Матюків ми вдома не чули. Це все війна й нестерпний біль. Він не витримує.

 

Лікарі чесно сказали матері – є лише два відсотки із ста, що Сергій житиме

 

Я говорила з лікарем-реабілітологом, що оглядала Сергія. Цю лайку вона теж чула, й не лише від нього. Інстинктивні грубощі часто виявляються у поранених військових. Особливо тих, що пережили травми голови.

Найскладніша травма - поранення голови. Через нього хлопець частково втратив пам`ять.

- Це етап – неприємний й болючий, який треба пережити рідним, - пояснює медик. – У хлопцях говорить підсвідомість, яка в критичний болючий момент повертає їх у стан війни й напруження. А там немає перепон для будь-якої лексики.

Проте Зої Миколаївні все одно незручно. Бо ж для неї Сергійко – той самий світлий веселий, вихований хлопчик з гітарою, яким він був й до війни. Гітара й зараз з ним. Щоправда, грати на ній складно. Понівечена рука зрослася неправильно, тому струни не слухаються його пальців.

- Зіграв недавно « В траве сидит кузнечик» й щось українське, - розказує мама Сергія. – Й трохи - на барабанах.

Вона запам’ятовує кожен звук, що йде з-під його пальців, кожну пісню, яку він співає, лежачи в ліжку, кожне слово, погляд, посмішку. Так, наче він заново вчиться жити. Й вона разом з ним. До війни Алла їздила на роботу за кордон – заробляла гроші на навчання сина й меншої доньки. Повертаючись додому, знесилена, шукала розради в дітях. Вони не підводили. Сергій, закінчивши школу, вступив до училища, потім пішов на заочне відділення Львівського університету безпеки життєдіяльності (частіше його називають університет МНС). Заочне обрав не випадково – хотів паралельно відслужити строкову службу в армії.

- Чому все й одразу? – запитую у Алли. Вона знизує плечима.
- Бо такий, - розгублено відповідає. – Хотів все зробити якнайшвидше. Спішив. Знаєте, як він випрошував службу в десанті? Чотири дні просидів під частиною, вимагаючи взяти його до себе. Думаю, за наполегливість його й прийняли. А потім, побачивши, що він хороший боєць, запропонували служити у них за контрактом.

Алла дістає з полиці потьмянілі альбоми з дитячими й армійськими фотокартками сина. Торкається тремтячими пальцями обличчя, рук, ніг.

- Малюсік, чудік, чуденятко, - промовляє так, неначе забула, що в кімнаті є я.

Мені ніяково бути свідком цього невимовно болючого поєднання материнського щастя и горя водночас.

Сила любові

Сергій майже ніколи не говорить про те, що сталося з ним того дня. Його пам'ять взагалі відкинула його чи не на рік назад. Він не пам’ятав Майдан, на який поїхав, коли вже служив по контракту у 80-й бригаді, взявши відпустку. Не згадував війну. На фото, де колишній голова Міноборони Валерій Гелетей вручає йому орден «За мужність» на обличчі хлопця немає радості. Лише втома та біль.

Спогади приходили до нього уривками, поступово.

Потім він зрозумів, що з оточуючими можна про це не говорити, лиш коротко відрізавши – «нас обстріляли» або « я не пам’ятаю».

- Мені здається, що він відморожується від нас усіх таким чином, блокує погані спогади, - говорить Алла Загасайло. – Але я й не проти. Нехай все буде поступово.

Свою русявку Дашу він упізнав одразу. Вона прийшла в лікарню через кілька днів після обстрілу. Страшну новину повідомила спільна знайома. Біля палати Даша вперше побачила маму коханого. Він мав би познайомити їх сам. Розказати мамі, що зустрів Дашу на Майдані, що вони разом жили в КМДА, кидали коктейлі Молотова у «беркутівців»,не встиг. Весь тягар цього завдання Даша взяла на себе. Мені здається, що при цьому вона дещо соромилася й опускала очі.

 

Спогади приходили до нього уривками, поступово. Але свою Дашу він упізнав одразу

 

- Я сказала тоді так, - згадує Алла, легенько посміхаючись. – Все ясно. Приховали кохання від мами.

Алла не тримає зла на сина й його кохану. Їй щемко лише з однієї причини: Даша знала, що Сергій – на війні, що ризикує життям. А вона, мама, змушена була здогадуватися про все сама і краяти душу.

- Знаєш, за ці місяці у лікарні я бачила багатьох дівчат, які кидали хлопців. Розуміли, що це життя в інвалідних візках - надовго, і йшли геть, - говорить Алла. – А Даша з ним. Весь цей час. Між ними є щось особливе.

До того, як Сергія поранили, Даша говорила за ним по телефону чи не щодня. Один з тих діалогів вона перенесла на свою сторінку в соціальній мережі.

«Я: Так дивно. Я ходжу на навчання, гуляю в парку, спілкуюсь з друзями. Зараз сиджу на кухні, говорю з тобою, обіймаю ведмедика, якого ти мені подарував. А у вас постріли й вибухи стали нормальними явищами, причому все це за дві області від мене. Дивно й моторошно.
Він: Знаєш, сонечко, для того ми тут і стріляємо, щоб ти могла спокійно сидіти на кухні й обіймати ведмедика».

Зараз вона сидить переді мною й обіймає себе тонкими руками за плечі, аби не видати хвилювання. Я відчуваю – відвертих відповідей не буде.

- Ти вчишся?
- Ні. Взяла академвідпустку, щоб бути з ним поруч, - відповідає.
- А що кажуть батьки?
- Вже нічого. Зрозуміли. А раніше трохи сердились, що рідко буваю вдома, що не бережу себе.
- Ти на жалкуєш про те, що робиш зараз?
- Ні. Бо знаю – йому стане краще.
- Сергій говорить тобі «дякую», коли ви вдвох?
- Інколи. Коли розчулиться.

 

Я бачила багатьох дівчат, які кидали хлопців. Розуміли, що життя в інвалідних візках - надовго, і йшли геть…

 

Мені хотілося б говорити з нею довго. Спитати, де в ній, двадцятилітній, стільки сил, аби витримати цей біль? Бо ж на такі жертви здатна навіть не кожна дружина. Я хотіла зрозуміти, яким вона бачить своє життя з ним? Чи часто плаче? Чи мріє про дітей? Чи не боїться одного разу закохатися в іншого – здорового й сильного, того, що візьме її на руки й віднесе від проблем й болю?

Заради Сергія русявка Даша відмовилася від навчання. Вона весь час поруч з ним.

Я не змогла почати цю розмову. Можливо, тому, що сама б ніколи не дозволила сторонній людині так сильно ятрити душу. А їй болить. Бо інакше вона б зараз не стояла тут, поруч з ним. Не поправляла б скуйовджене простирадло, не торкалася б його лиця й не ховала б очі від мого допитливого погляду.

Далі буде

Перед очима Сергія миготять герої комедійного серіалу. Сумних фільмів й новин він намагається не дивитися.

- Не хочеш знати, що відбувається на війні? – запитую у нього.
- Не мож-у-у! – останній склад він вимовляє протяжно й схвильовано. Його голос тремтить.

Відверто кажучи, коли я їхала до родини Загасайло, то очікувала побачити Сергія в гіршому стані. Хвилювалась, що він погано говорить через операцію на голові.

Але він працює над собою. Тяжко. Щодня. Дивиться науково-популярні програми, співає, читає. Його найперша мрія зараз – відчути землю під ногами, пройтися ними по рідному подвір’ю. Для цього рідні везуть його до Польщі, де йому зроблять ще кілька операцій з реконструкції ніг. Лікарі говорять, що у нього є всі шанси жити нормальним життям, адже хребет не пошкоджений. Проте піде він, лише доклавши зусиль – зціпивши зуби й стримуючи сльози. Я впевнена, що він зможе. Якби не міг, то здався б ще рік тому – не вийшов би з коми, не пережив би стільки операцій. Він тримається за життя так вперто й міцно, що воно просто не має права не стати повноцінним.

 

Ти й досі лежиш? Вставай! Лежачих довго не любитимуть!

 

… Двері кімнати відчиняються. До неї стрімко заходить приземкуватий чоловік з щирою посмішкою. Це дядько Сергія.

- Ти й досі лежиш? – бадьоро вигукує родич. – Вставай! Лежачих довго не любитимуть!

Чоловік змовницьки підморгує Даші й кричить ще бадьоріше.

- Ведеве-е-е!
- Сила! – хрипко озивається Сергій, піднімає вгору поранену руку, намагаючись зібрати неслухняні пальці в кулак.
- Що ти зробиш, коли почнеш ходити? – запитую я його.
- Дослужу, - впевнено відповів він.

Даша на це лише усміхнулась.

Джерело: http://glavcom.ua/hero/30950.html

Помочь семьям солдат, погибших и пропавших без вести, защищая Украину

 

Читать также: 

Спогади учасників АТО: Комбриг 80-ої бригади про оборону Луганського аеропорту. С

Спогади учасників АТО: Комбриг 80-ої бригади про оборону Луганського аеропорту. С

Командир 80-ої аеромобільної бригади ВДВ Андрій Ковальчук на перший погляд не схожий на військового: теплі очі, усмішка, спокійний голос без звичної для військових жорсткості. Він радше скидається на патрульного, який готовий прийти на допомогу в будь-якій ситуації.

Та коли комбриг починає розповідати про бойові операції, і від нього постійно лунає "я прийняв рішення" – починаєш розуміти, що перед тобою командир, який не боїться брати на себе відповідальність за життя тисяч своїх бійців.

41-річний полковник Ковальчук в зоні АТО із самого початку війни. За бої під Слов'янськом і звільнення міста нагороджений орденом Богдана Хмельницького ІІІ ступеню. Але відомий він операцією в Луганському аеропорту.

Саме Ковальчук керував обороною ЛАП з 13 липня до 31 серпня. На той момент він вже встиг отримати поранення – куля пройшла навиліт через плече під час рейду на аеропорт – та командир відмовився евакуюватись і залишився з бійцями.

"Ви не розумієте, що таке для підрозділу втрата командира. Це можна відчути лише в бою – у момент страху солдат дивиться на свого командира з надією", – занурюється у спогади Ковальчук і закурює цигарку.

За три години розмови комбриг встигає викурити 5 цигарок, хоча зізнається, що шкідлива звичка повернулась саме в критичній ситуації в аеропорту: "Я до того 3 роки не курив. А тут зрозумів, що кранти. Танки противника вже в аеропорту, наші танкісти відійшли. У мене 130 бійців з гранатометами і калашами. От я й закурив".

Ми сидимо на лавці у столичному парку й обговорюємо шлях самого комбрига (училище танкових військ – Національна Академія оборони України – начальник штабу танкового батальйону – командир механізованого батальйону – начальник штабу окремого аеромобільного полку), військові операції, аеропорт.

В українську мову Ковальчука зрідка вкраплюються слова з військової лексики російською. Без типових матюків і обзивань.

Лише пригадуючи, як поранені бійці зістрибували з високого КамАЗу, який почали обстрілювати з "Градів", він на мить замовкає і тихо додає: "Це п...ць".

До початку війни Андрій Ковальчук був начальником штабу аеромобільної бригади, рік служив у Косово на посаді заступника начальника контингенту. Саме з миротворчої місії він привіз знання про те, як спілкуватись з місцевим населенням – не конфліктувати, не погрожувати.

– А який урок ви винесли з цієї війни? – запитую комбрига вже наприкінці розмови.

– Що треба постійно готуватись і вдосконалюватись. Якби наші підрозділи були такими ж боєздатними, як зараз, війна б закінчилась рік тому, – каже Андрій.

– Знаєте, Ви геть не схожі на військового, – зрештою не втримуюсь. – Ви якийсь позитивно налаштований і посміхаєтесь.

– Я й солдатам кажу: "Посміхайтесь людям". Це такі прості знання з миротворчої місії. Адже коли ти не виконуєш бойове завдання, то не треба поводитись нахабно і налаштовувати людей проти себе.

Командир 80-ої аеромобільної бригади ВДВ полковник Андрій Ковальчук: "Їдеш на військовій машині і не виконуєш бойове завдання – то зупинись, посміхнись і дай людям пройти. Дай їм повірити в себе".

СТРАХ МОЖНА ПЕРЕБОРОТИ СТРАХОМ

Я стояв з батальйонною тактичною групою у Райгородці, що під Луганськом. Главою місцевих сепаратистів був батюшка. Сам вийшов на контакт, прийшов до нас на освячення пасок.

На той момент ми не знали, що він обіймав посаду "міністра соціального розвитку ЛНР". Батюшка, та й батюшка – головне, що паски посвятив.

Якось дзвонить представник військової контррозвідки й каже: "У тебе є "кріт". Записуй номер телефону". Я записую. Підходжу до зампотилу, кажу: "А ну, набирай цей номер". Висвічується "Батюшка". Доповів у контр-розвідку – і його почали далі вести, потім взяли на виборчій дільниці.

Місцеві мешканці були негативно налаштовані до нас саме через цього батюшку. Усе розказували один одному, що тільки-но ми прийшли й стали біля цього села, смертність виросла у два рази.

А ми в той час посилено займались бойовою підготовкою, проводили тренування та готувались до виконання бойових завдань.

З місцевими не дуже контактували – але вони знали, що я не дозволю своїм бійцям втратити зброю. Якщо це відбудеться – солдат автоматично стане злочинцем.

Втрата зброї – кримінальна відповідальність. Тим більше, якщо він візьме і просто її віддасть.

Потім була операція по звільненню Слов'янська, наші перші бої та перші втрати. Зі звільненням міста від терористів, перед бригадою поставили нове завдання – розблокування Луганського аеропорту.

 
"На війні солдат завжди повертає голову у бік командира. Це його надія, це таке відчуття, яке можна лише в бою зрозуміти"

13 липня я з двома батальйонно-тактичними групами почав 85-кілометровий рейд в тилу противника з проривом кільця оточення Луганського аеропорту.

Усе було ніби гаразд, поки ми не підійшли до річки. Через неї мав бути міст – але його не було. Ми спробували навести понтонну переправу. Не вдалось – тоді готовність інженерного підрозділу була не достатньою.

Нас почали обстрілювати. Я приймаю рішення йти в обхід по селах. Одна батальйонна тактична група не змогла пройти – їх почали крити мінометами. З іншою групою ми просувались з боями, розбили 2 блокпости, знищили польовий аеродром.

Та головне почалось при заході в аеропорт. Був маршрут, який мені визначили. Провели дорозвідку, і виявилось, що там нас уже "чекали". Я прийняв рішення нахабно заходити в аеропорт по кільцевій дорозі Луганська.

Хлопці взяли висоти вздовж доріг і забезпечили прохід колон. Прямо на мості в нас підбивають БТР. Колона зупинилась – не може обійти палаючий БТР. Тоді вогонь вели вже з-під Луганська і з села Георгіївки, що на південь від міста.

Я зліз з броні, підбіг до танку. Кажу екіпажу, що треба під'їхати і відсунути палаючий БТР вбік. Механік справився, БТР відштовхнув. Подаю команду на продовження руху, сідаю на броню, але колона не їде – танк не рушає. Довкола все палає, свистять кулі.

Я знову спускаюсь з БТР-а, біжу до танку. Не їдуть – у механіка стався якийсь психологічний надлом після того, як відсунув БТР. Поки не зняв автомат і не сказав: "Я вас або розстріляю, або ви їдете" – ніхто не зрушив з місця.

Страх можна перебороти страхом. У мене в той час не було іншого виходу, крім як пригрозити йому – адже могли спалити всю колонку, а це більше ніж 70 машин.

Потім міна потрапляє в ЗІЛ з боєприпасами. 4 хлопці загинуло. Ми пройшли ще зо 200 метрів, і мене поранили. Куля ввійшла зі спини і вийшла через плече. Я не міг тоді зупинити колону, бо загинули б усі – з усіх сторін лунали постріли, вівся бій.

Знаєте, на війні солдат завжди повертає голову у бік командира. Це його надія, це таке відчуття, яке можна лише в бою зрозуміти. Коли ми вже зупинились, усі кинулись надавати мені допомогу.

З заходом в аеропорт, у мене було 4 загиблих і 15 поранених та контужених.

Ми прорвали це кільце, але не змогли його закріпити.

З 13-го липня до 31-го серпня я керував операцією в Луганському аеропорту. Всі ці півтора місяці ми їх просто кошмарили. Дуже влучно працювала наша артилерія. Але й нам діставалось.

Чотирьох загиблих протягом першого тижня ми тримали в холодильнику з-під морозива, бо не було можливості евакуювати. А ще – близько 30 поранених. Незважаючи на постійні обстріли, я все ж таки вирішив провести їх евакуацію. Бо інакше особовий склад деморалізується – так буває, коли дивишся на вбитих товаришів.

Як зараз пам’ятаю... Це було вночі. Ми тільки зібрались відправляти автомобіль, як почали сипатися "Гради". Всі ці покалічені хлопці з криками, зі стогоном зістрибують з машини…(замовкає) Це був п…ць.

Коли закінчився обстріл, ми повторно їх загрузили. Я не доповідав нічого старшому начальнику. Лише коли вони пройшли Георгіївку – доповів. Усі вижили.

Мене насварили, що сам прийняв таке рішення. А я не міг інакше, бо зайвий раз перестраховувався – сепаратисти могли прослуховувати рації й накрити по дорозі.

Десь вже з 19 серпня, коли були бої під Хрящуватим і Новосвітлівкою, пішли росіяни.Тоді розбили їхню розвідроту. До цього біля Лутугиного і під Георгіївкою розбили одну кримську і одну російську розвідроти. У мене досі є сфотографовані їхні посвідчення. Ми передали їх Службі Безпеки, собі залишили копії.

А десь з 24-го числа, коли вже не було можливості утримувати Хрящувате і Новосвітлівку, була команда "відійти".

Підрозділи інших частин, що спільно з нами обороняли населені пункти навколо аеропорту, відійшли. Залишились тільки підрозділи 80-ї бригади. 

Нас "відпрацьовували" щодня: "Гради", "Смерчі", "Тюльпани", "Піони". Це вже була артилерія росіян. Летить безпілотник, 40 хвилин, і все – пішли "Гради". У мене вже кожний солдат міг розібрати, коли летить снаряд від міномета, коли від "Нони", коли від "Смерча", коли з танка – вже були настільки досвідчені...

Та все одно було багато поранених, бо окремі військовослужбовці нехтували власною безпекою. Тобто не бомблять – без бронежилета, виконує завдання – теж без бронежилета, без каски. Я з ними боровся: "Дитино, не можна так. Як я твоїй матері буду пояснювати?"

Коли мені матері дзвонили в аеропорт по військовому зв’язку (бо не було мобільного), я казав: "Зайвий раз нагадайте, щоб не ходили без бронежилетів".

Осколки ж не вибирають, куди летіти. Якийсь відсоток ми втрачали саме через порушення заходів особистої безпеки. Чому вони ними нехтували? Чому мене не слухали?

Якби вони всі були поряд зі мною, то такого не було б. Але аеропорт великий, командир не може всіх бачити.

Навіть при всій дисципліні, все одно знайдеться один, який знехтує правилами.

"Ти не знаєш, що тебе чекає в майбутньому. Може, доведеться влучати не на 400 метрів, а на тисячу, то вчися влучати на 1000 мерів – це твоє життя".

ОБОРОНА ЛАП: ПРО БОГА ТОДІ ДУМАЛИ, НАПЕВНО, ВСІ

30-го серпня о 6-й ранку почалася артпідготовка атаки, яка продовжувалася безперестанку до 16-ї години. Нас утюжили, бомбили. О 17-й годині вони почали наступ.

Ми цей наступ успішно відбили, вони відійшли.

У цей же день ми взяли в полон трьох росіян. Вони заблукали: приїхали на "Уралі" на наш опорний пункт заправити техніку.

Наші хлопці їх і прийняли разом з бензовозом. Один з них, прапорщик, був з Псковської дивізії, а двоє – солдат та старший лейтенант з 136-ї мотострілецької бригади з Дагестану.

Вони здали дані, що на нас будуть наступати, здали точки базування, де вони вже заправляли техніку. В них була з собою карта, на якій було відмічені місця розташування їхньої артилерії. Ми одразу нанесли по тому району артилерійський удар. Довго палало.

31-го серпня близько 7-ої ранку почався наступ. Ми прийняли удар з боку Переможного, там наступало близько 14 танків, відбили атаку.

О 9-й годині я отримую інформацію, що наш танковий підрозділ без наказу відійшов, покинув аеропорт.

Звичайно, вони потім аргументували, що почули по ефіру команду "відійти", але це просто самозахист.

Усім цим процесом керував я. Я не міг дати команду танкам відійти, а самому з ще 130 військовослужбовцями залишитися на "колесах", які називаються ногами?! Бо жодної одиниці техніки не лишилося.

Хоча сьогодні я вже можу сказати: може, слава Богу, що відійшли. Наші втрати в аеропорту – 13 чоловік. Могло бути більше.

Коли я взнав, що танки відійшли – закурив, хоча три роки до того не курив... Закурив о 9-й годині 31 серпня. Зрозумів, що буде пекло.

Бо ладно сам, я не мав тоді часу про себе думати... Але є люди! Уявляєте, що таке 130 чоловік, з автоматами й гранатометами, коли російські танки вже зайшли в аеропорт?

Танки вже ходили між будівлями, а піхота не змогла пробитися разом з танками.

Як вигнати танки з аеропорту? Тільки артилерією або авіацією. Рішення народилося миттєво.

Я доповідаю старшому начальнику: "Відійти я не можу, бо мене з танків розстріляють в спину. Якщо будете підтримувати авіацією й артилерією, буду триматися".

Кругом поле, усе видно. Треба було дочекатися темряви або підтримки.

Підтримки я не очікував. Затягнути когось в пекло неможливо. Тому я розраховував на підтримку артилерією – вона справді була. Ми коригували вогонь, почали їх вибивати кусками.

В один момент, коли всі були всередині, поряд в 150 метрах стояв танк і бив по входу будівлі, – я викликав вогонь на себе. Мої хлопці навчені, знають, куди укриватись, усі були на зв’язку.

Перше, що взяли в оточення терористи, коли зайшли в аеропорт, – головний корпус, 12 моїх бійців потрапили в полон. Хлопцям просто нікуди було діватися: прямо в підвал, де вони були, кидали гранати.

Ще 5 поранених хлопців були з другого боку будівлі. Вони відійшли до бункеру, який ми називали "Ромашкою". Один з них був важко поранений. Його залишили в оглядовій ямі для автомобілів.

Так-от, хлопців теж оточили, чотирьох взяли в полон. Коли в старшого лейтенанта запитали, чи є хтось ще, він сказав, що ні, отже той залишився в оглядовій ямі. Той хлопчина, живий, зараз на реабілітації в шпиталі у Львові.

А цих чотирьох вели до машини. Проходять повз пожежне депо, де в мене сиділи бійці. Я кажу одному хлопцю: "Заляж, нехай вони пройдуть. Лише коли лізтимуть в будівлю – відкривай вогонь".

Він послухався. Цих чотирьох поранених ведуть, а той з пожежки це бачить. Він думав, що вони росіяни. Але взнає серед тих, що ведуть, свого. Вбиває росіянина, а чечен тікає.

Наших забирають в пожежне депо. Але чечен зорієнтувався і вивів танк на пряму наводку по тій будівлі. У цей час я знову викликаю вогонь артилерії. Валить артилерія – танк тікає. І всі ці четверо поранених залишаються живі, плюс один в оглядовій ямі.

Пам’ятаєте, я розповідав, як викликав вогонь на себе? Так-от, коли моїх 12 хлопців захопили, сепаратисти стали на наші частоти. Вони в ефірі почули, що я викликаю по них вогонь, свою артилерію й авіацію.

У росіян почалась паніка, вони кричали: "Пацаны, уходим, сейчас будет авиация и артиллерия по нас работать!"

Починають вантажити в "КамАЗ" моїх хлопців, а ті скористалися панікою і пішли в рукопашний бій.

Один хлопчина руками забив росіянина. Забрав у нього автомат і випустив ріжок йому в серце.

Він живий, герой. Четверо хлопців втекли, а решта не змогли. Ще двоє вистрибнули з "КамАЗа" на ходу, яким їх везли. Зараз один з них в полоні, ще декілька аеропортовських – зниклі безвісти.

Так ми вигнали танки з аеропорту. О 19-й годині вони відступили.

О 20:30 мали прийти на допомогу і забезпечити нам відхід три БМП, один танк і "Урал" з 24-ї бригади.

Усі екіпажі були з офіцерів. Жоден солдат не пішов.

Я вдячний командиру бригади, який все ж таки спромігся назбирати ці екіпажі.

Щойно вони зайшли в аеропорт, вийшли на полосу, їх почали крити з "Градів". Старший групи мені доповідає: "Молот! Молот! Мене вбивають".

Я розумію, що розмінювати життя на життя немає сенсу, та даю команду відійти.

Не встиг відійти тільки "Урал", про який я не знав. Прапорщик сховався в будівлі під час бомбардування.

Коли ми виходили, я розбив усіх на шість груп: група розвідки йшла попереду і пробивала коридор. Розподілив, хто несе поранених, яких змогли зібрати в аеропорту. Була темрява, але навколо все горіло.

Артилерія била так, аби стримувати ворога. Ми доходимо до краю аеропорту, як бачу – стоїть "Урал". І прапорщик виходить, заводить машину.

Ми завантажили туди поранених, не всіх... На ту машину сіло близько 30 людей. Мій майор не зміг сісти, бо як і я, з пораненою рукою... Я, зрозуміло, як командир маю йти крайнім, маю бути з людьми. А він і мав би сісти, але не зміг, бо вже не було місця.

Так ми й виходили під вогнем артилерії, своєї, частково й чужої... Я сам, поки йшов, то разів 40 укривався від артилерії, бо хто його знає, чия вона.

"24 серпня була команда "відійти". Підрозділи інших частин, що спільно з нами обороняли населені пункти навколо аеропорту, відійшли. Залишились тільки ми"

Так ми вийшли до Георгіївки, десь о 2-й ночі. Далі нас евакуювали машиною до Лутугиного, де надали допомогу пораненим. Я пішов доповісти керівнику сектора. Чесно скажу, випив склянку горілки.

Знаєте, як вийшов?.. Був у кросівках, бо так зручно. Я в аеропорту півтора місяці в кросівках воював, як і солдати – воювали, в чому зручно.

Зранку нас мали евакуювати. Посадив я всіх на машини. Я старший колони. Тільки почали рух, як знову починають нас крити "Градами".

Проїжджаємо вздовж паркану Лутугинського заводу, реактивний снаряд пробиває цей паркан, каміння на машини! Сам думаю: "Боже, стільки пережити, щоб тут злягти, коли лишилося вже трохи!"

Про Бога тоді думали, напевно, всі. І нас не зачепило – ми встигли вийти з-під удару. Так ми евакуювалися в штаб сектора.

Я стомлений, все болить, м’язи забиті, я не можу стояти, не можу сидіти, хоча б десь поспати. Мені друг каже: "Давай до мене в кунг. Якщо "Смерчі", команда "повітря", то треба буде сховатися".

Так вийшло, що місце було тільки зверху, на другому поверсі. Вночі команда "повітря!" Вони всі вибігли – а я відкриваю очі й думаю: "Та ну його все до чорта". Так і пролежав дві команди "повітря!"

Я вже не злазив. Думав – якщо там не тронуло, то й тут не зачепить.

АВАТАРИ І ЕКСТРЕМАЛИ

У солдата зброя, йому не можна напиватись. Добре, якщо сам десь влізеш. Бог з тобою, сам заліз, сам вилізай. Сам застрелився, ну, так і буде. Але коли через тебе постраждають люди, які не мають постраждати, у яких сім’я…

У мене "аватарів" немає. Інші начальники не вірять – але це так. У мене ніколи не було кліток чи ям. Спитайте у будь-якого солдата 80-ї бригади, командир бригади їх ніколи не ображав.

Але тих, хто напивається, ми називаємо екстремалами. Чому? Де б не був п’яний, його ведуть до мене, до командира бригади. Він – підлеглий, я – командир. Він має виконувати накази. Якщо він напився – значить, ослухався. Отже, він має за це відповісти.

Спершу його везуть до лікарні чи шпиталю на огляд. Там вимірюють, скільки проміле в крові, складається відповідний документ, і все.

Кілька місяців тому нам, командирам, дозволили складати протоколи за вживання спиртних напоїв. Протоколи направляємо до суду, який визначає міру покарання. Перший штраф – 1200 гривень, другий – 2400, третій штраф – 5 тисяч або 10 діб на гауптвахті.

Але оскільки гауптвахта – це затратно, то я спонукаю суддю (у мене є юридична група, яка це робить) карати грошима.

Усі мої бійці це все прекрасно знають. Знають, що вимоги командира до всіх однакові, я не прощаю ні солдата, ні полковника.

Я призначаю розслідування по п’яному, залишаю його без премії (найменша премія у мого солдата – це близько 3 тисяч), плюс протокол, суддя його наказує – 1200, загалом виходить 4200 гривень.

Я питаю: "Дядьку, на скільки бухнув?" – "Товаришу полковник, на 34 гривні". – "Неправда, на 4200". – "Ну, да, якщо покарають".

Тож я їх називаю екстремалами. Бо солдат все розуміє –  але як можна за 100 грам втратити 4200?

Рік тому лише за перший місяць мобілізації у мене було більше двохсот розслідувань по вживанню спиртного, а за останній – біля десяти. Це з трьох тисяч осіб. І це є свідченням того, що система виховання працює.

Взагалі має бути системна робота командира, тоді й п’яних не буде.

Якщо підрозділ став, то солдат має бути там, де він має бути. Він не може просто собі піти в село – це називається покиданням меж базового табору, який охороняється. А це – невиконання наказу командира, кримінальна відповідальність.

У мене були випадки, коли я притягував до кримінальної відповідальності людей, які не виконували наказ командира.

Крім того, бійця має контролювати молодший командир. У комбрига в підпорядкуванні більше 3 тисяч чоловік, він не може бачити кожного солдата. Але може бачити командир відділення, у якого 10 чоловік, чи командир взводу – у нього 30 чоловік.

Навіть командир роти не може бачити кожного, бо в нього вже 80-90 чоловік. Тобто це відповідальність молодших командирів щодо виконання наказу старшого начальника.

Далі – боротьба з системою постачання. Бійцям приходять посилки. Вони ж дзвонять додому: "Я воюю, шок і трєпєт, треба 100 грам". Мама, наприклад, не відправить, а тато надішле. Тому коли посилка приходить, її перед командиром відкривають, і при ньому спиртне виливається.

Це називається обмеження солдатів від можливих шляхів постачання.

Якщо військова машина пересувається, то вона пересувається з дозволу. Вона не може сама виїхати з табору. Це елементарне, що має бути в будь-якому підрозділі. Якщо машина рухається, то вона не може зупинитися на дорозі. Вона вийшла з точки А, а зупинитися має в точці В. Точка В не може бути в магазині або ще десь.

Крім того, у солдата можуть бути потреби. Але це також має бути організовано. Всі потреби збираються у старшого офіцера, планується машина…

У мене солдат не може пересуватися пішки, він має їхати, він має бути озброєний.Машину не можна залишати, її хтось має охороняти, бо під неї можуть щось підкласти.

Це елементарна система, яка має працювати у будь-якій частині, у будь-якому підрозділі.

Якщо цю систему налагодити і забезпечити, то тоді і п’яниць не буде.

"Не можна дивитися на цю війну просто як "бери й стріляй". Цього мало"

НАЙВАЖЧЕ ЗАПИТАННЯ

Найважче запитання – коли мати питає командира: "Де мій син?" А відповіді немає. Їй важко пояснити, що в тебе три тисячі людей, і ти не можеш одночасно бути з кожним сином.

Якби можна було десь сховати її сина, я б це зробив. Але командир не може все бачити, для цього є молодші командири.

Це великий досвід – і в процесі управління, і в процесі поведінки. Не можна дивитися на цю війну просто як "бери й стріляй". Цього мало. Ми повинні думати про людей, які нас оточують.

Чому я й кажу, солдат не може піти сам в село. Він не має права ходити там зі зброєю, лякати людей.

Це такі тонкі аспекти. Їх дають в миротворчих місіях: як зробити так, щоб місцевому мешканцю допомогти, а не так, щоб він стріляв тобі в спину.

Я завжди своїм солдатам говорю: "Посміхайся людям". Наприклад, якщо ти їдеш на військовій машині і не виконуєш бойове завдання – то зупинись, дай людям пройти. Тобто не поводь себе нахабно, посміхайся, дай людям повірити в себе.

Ти озброєний, сильний по відношенню до того, хто не має зброї – тому ти зобов’язаний посміхатися, дивитися з любов’ю до них. Навіть якщо це й замаскований під місцевого мешканця сепаратист, то він ще подумає, чи стріляти тобі в спину, чи ні.

Такі тонкощі дає місія.

Порядок використання підрозділів в населених пунктах – як не нашкодити, навіть під час ведення бойових дій.

Питання мародерства – ти не маєш взяти щось, навіть якщо воно лежить без нагляду. Це людина загубила, тимчасово залишила.

Ці люди вже страждають, бо на їхній території ведеться війна. Їх не можна використовувати – їм треба допомагати. Бо є діти, літні люди, жінки.

Я своїх солдат виховую. Так, бувають негідники, не до кожного доходить слово командира. Але якщо є нормальний хлопець і він стоїть біля негідника, то він не дасть йому щось зробити.

З цієї війни я зрозумів, що мусить буде постійне вдосконалення бойової готовності, навичок.

Солдату завжди є до чого готуватися. Якщо сьогодні він стріляє в копійку, то нехай завтра стріляє в півкопійки – це його життя.

Ти не знаєш, що тебе чекає в майбутньому. Може, доведеться влучати не на 400 метрів, а на тисячу, то вчися влучати на 1000 мерів – це твоє життя.

І бойовий дух. Це коли солдат вірить своєму командиру, а командир вірить солдату, солдат вірить солдату.

Бо найважче – це зрада або бездіяльність. Це страшні речі на війні.

Джерело: http://www.pravda.com.ua/articles/2015/10/12/7084341/

Читать также: 

Встать и идти. Как военфельдшер Вадим Свириденко стоит на ногах, которых нет

Встать и идти. Как военфельдшер Вадим Свириденко стоит на ногах, которых нет

В Америке ему предстоит надеть механические протезы. Это означает новое качество жизни, а, возможно, и новую жизнь. История воина АТО, фельдшера Вадима Свириденко Два взмаха плавниками — и Хвостик за секунду совершает круг внутри квадратного мини-аквариума. Тёмная рыбка издалека кажется чёрной. На самом деле Хвостик тёмно-синий, с алыми вкраплениями. Его аквариум похож на маленькую копию той больничной палаты, которая находится за стеклом. В палате их двое — рыбка и человек.

Если бы мини-аквариум Хвостика стоял не в палате, а в зоомагазине, рядом с ним была бы табличка: "Рыба-воин (Betta splendens)". Если бы в киевском Центре термальной хирургии сохранялась традиция дореволюционных госпиталей, над кроватью человека тоже висела бы табличка с длинной надписью: "Сержант Свириденко Вадим Васильевич, 1973 года рождения. Обморожение четвёртой степени кистей рук (с последующей ампутацией), обморожение четвёртой степени ступней (с последующей ампутацией), ранение правого предплечья, ранение бедра, гангрена левого предплечья, перелом двух рёбер, контузия, сепсис".

Место встречи

Аквариум похож на маленькую копию той больничной палаты, в которой он стоит

Мы родились в одном роддоме с разницей в два года. Жили в двух трамвайных остановках друг от друга. Наши биографии в чём-то схожи: учились, женились… Я поступил в университет. Вадим закончил медучилище, отслужил в армии, проработал год фельдшером в психиатрической больнице имени Павлова, закончил нархоз, получил диплом экономиста. Я в это время уже был экономическим корреспондентом. Последние десять лет мы работали в смежных сферах — я по-прежнему в журналистике, Вадим занимался сбытом и маркетингом в одном из печатных изданий. Но за все эти годы мы так ни разу и не встретились.

Прошлым летом Вадиму пришла повестка. Он стал фельдшером в 128-й горно-пехотной бригаде. После учебки попал в Луганскую область, под Счастье. Потом — в село Тёплое возле Станицы Луганской, затем в Дебальцево. Вот там-то наши пути и должны были пересечься. В начале ноября мы с волонтёром Иваном Звягиным привезли вещи и лекарства в медроту 128-й бригады. Вернее, привёз Иван. Моя задача была скромнее — по возможности помогать Ивану и параллельно собирать факты для очередного репортажа. У меня сохранился коллективный снимок медроты. Перед визитом в больницу я разглядывал фотографию, пытаясь вспомнить, кто же из этих ребят Вадим. Часть бойцов была в балаклавах, так что разгадать фоторебус так и не удалось. Да и был ли он среди них?

— Не было, — отвечает Вадим. — Я тогда в Чернухино на блокпосту находился.

Он сидит на кровати перед передвижным столиком, на котором стоит чашка с трубочкой, планшет на подставке и подсунутая мной карточка. Вадим, улыбаясь, комментирует фото:

— Вот Серёга, вот Ваня, а этот, седоватый, — Минуточка…

— Как-как?

— Он когда выпьет, начинает спорить и говорит: "Минуточку!" Так его Минуточкой и прозвали. Только ты этого не пиши, его Вадимом зовут, тёзка…

Воспоминания о ребятах у Вадима светлые.

— Как вообще служилось?

— Хорошо. Со всеми общий язык находил. В тех обстоятельствах люди очень быстро раскрываются, становятся друг другу ближе.

— Но ведь не только лучшие качества проявляются…

— Понимаешь, в этой армии много взрослых мужиков. У молодых людей, где-то до 25, иногда адреналин бурлит, срывы бывают, а вот у тридцати-сорокалетних психика более устойчивая. Ситуации, конечно, разные были. Иногда с кем-то беседы проводить приходилось. Но без особых проблем. Вечером поговоришь — утром всё нормально.

— Первого своего пациента помнишь?

— Конечно. Это был мирный житель. Миномётный снаряд в дом попал, пострадал мужчина. Я оказал ему первую помощь… Позже я ему в больницу антибиотики передавал. С лекарствами у местных очень тяжело было, приходилось помогать.

— С командирами тоже всегда общий язык находил?

— Да. У нас молоденький командир был, 23-летний старший лейтенант Денис Чабанчук, позывной Чабан. Мы ему, как могли, пытались помочь. Интересный парень, со своей философией. Буддист, вегетарианец. Я как медик говорил ему, что когда холодно, мясо нужно есть. Но он всё-таки не ел.

В последние минуты жизни Дениса рядом с ним был Вадим. Произошло это в Дебальцевском котле.

Котёл

На трассе Дебальцево — Артёмовск украинская военная техника напоминала мишени в тире, поэтому армия выходила из котла полями и просёлками

Дебальцево, февраль, дорога. На шоссе свалка искорёженной военной техники. За громадами металлолома блокпост "Балу". Окружение. На помощь к нашим ребятам подъехал БТР. Из машины выпрыгнули шесть бойцов. Среди них Вадим и Денис. Укрылись в посадке. Противник пошёл в атаку. Когда прозвучал выстрел вражеского танка, Вадиму показалось, что перед его глазами пронеслась вся жизнь. Снаряд лёг в нескольких метрах от бойцов. Результат — двое раненых: Вадим и Денис.

— Шрапнелью зацепило, — вспоминает Вадим. — У меня порвало правое предплечье и задело бедро.

Бронетранспортёр отвёз раненых в штаб бригады, где их и зашил хирург Александр Данилюк. Короткий курс "реабилитации" в переполненном блиндаже оказался слишком кратким — ближе к сумеркам из штаба поступил приказ об эвакуации раненых.

— Я когда об этом услышал, был в шоке. Говорю ребятам: куда вы нас отправляете во время окружения? Но у каждого своё мнение, пошло-поехало: всё нормально, машины прорываются… Ну приказ есть приказ, — когда Вадим говорит об этом, он сосредотачивается, словно пытаясь отмотать ленту событий.

В направлении ближайшего тылового города — Артёмовска — выдвинулась колонна: две боевые машины пехоты, Урал и КамАЗ. Тяжело раненых разместили в Урале и КамАЗе, лёгких посадили в БМП. Вадиму и Денису досталось место в БМП.

— Я был лёгкий, ходячий. Кровь остановили, рану сшили… Выехали затемно. То ли девять часов было, то ли десять…

— По трассе до Артёмовска минут сорок?

— Ехали не по главной. Там бы мы вообще были, как мишени в тире. Просёлками пробивались.

БМП, в которой находились Вадим и Денис, шла последней. По обрывкам криков Вадим понял, что колонна заехала на "сепарскую" территорию. Вокруг шумел бой. Техника петляла по колдобинам просёлка, комья грязи и снега липли к броне. Внутри БМП и в кузовах грузовиков раненых мотало из стороны в сторону. Но это было не важно, главное было двигаться, каждый пройденный метр приближал спасение.

Почему первым на мину наехала БМП, шедшая в хвосте колонны, — загадка. Перед глазами Вадима расплылось оранжевое пятно. Денис сориентировался первым — открыл боковую дверь и выпрыгнул.

— Он дёрнул меня за собой и мы кувырком полетели, — голос Вадима спокоен, но в глазах появляется какая-то нехарактерная серьёзность. — Денис мне тогда жизнь спас.

Сквозь дымку фронтового неба выглянула безучастная, дрожащая звезда и тут же исчезла. Время остановилось

Количество трёхсотых увеличилось. Технику побило осколками. Вышла из строя БМП, сломался КамАЗ, покорёжило Урал. Колонна встала. Ехать дальше по заминированной дороге возможности не было. Все, кто мог ходить, высыпали из машин. Крики, споры, неразбериха. Кто-то сказал, что Урал на ходу. После нескольких минут препирательств погрузили раненых в Урал. Когда машина дала задний ход, разорвалась ещё одна мина. Вадима подбросило на несколько метров. Приземлился позвоночником на чьи-то носилки. После этого падения ходить он уже не мог. Максимум, что ему удавалось, — сделать несколько шагов. 

— Слегка там полетали, — скупо цедит он. — Но надежда оставалась. Разведчики ушли в разведку. Я думал, вернутся с помощью, но… — в этом месте Вадим замолкает.

— Но… — продолжаю я.

— Не вернулись, — обрубает Вадим. 

А дальше была морозная февральская ночь. Сквозь дымку фронтового неба выглянула безучастная, дрожащая звезда и тут же исчезла. Время остановилось. Несколько раненых бойцов укутались кто во что. Вадим с Денисом нашли одеяло, забрались в кабину Урала. Стёкол в машине не было, но одеяло должно было как-то согреть. "Не спать, не спать, я постоянно повторял Денису о том, что нельзя спать", — чеканит Вадим. Мороз усиливался. И люди всё-таки засыпали. Закрывали глаза с надеждой на то, что вот-вот вернутся с подмогой разведчики, что вот-вот загудит украинский БТР.

Вадим видел, как умер Денис. "Раскинул руки, а потом вдруг сложился". Остальные раненые тоже замёрзли. Тишину нарушало мерное гудение Урала — мотор так и не выключили. Вадим принял решение: уходить. Нормально передвигаться он не мог, но всё же поставил цель — добраться до посадки. Поднялся. Сделал шаг, второй, третий… Упал. Попробовал идти на коленях. Потерял сознание. Когда очнулся, прикинул расстояние от себя до Урала: доползёт назад — не доползёт. Всё тело болело, руки и ноги слушались плохо. Фельдшер нащупал в кармане стратегический запас: шприц-тюбик с буторфанолом. Медленно открутил колпачок… Перед уколом тюбик надо чуть сдавить, чтобы на кончике иглы выступила капля. Даже это лёгкое усилие далось Вадиму с трудом — рука почернела и обмякла. Наконец он вогнал шприц в бедро сквозь штанину. Через час дополз до машины.

Он не помнит, какое было время суток, когда зазвонил мобильный: ещё светло или уже светло. Дрожащей рукой пытался удержать телефон, чтобы трубка не выскользнула из ладони. Из другого измерения раздался голос: "Алло! Привет! Как ты там?" Это был звонок из Киева. Друг детства Руслан следил за новостями, знал, что Дебальцево в окружении, и решил позвонить Вадиму. В двух словах Вадим описал ситуацию. Назвать место, где он находится, не мог, сказал лишь, что лежит в поле где-то между Дебальцево и Артёмовском. Руслан ответил: "Главное — терпи!".

Чем мог помочь Руслан, будучи в сотнях километров от Вадима? Оказывается, мог. Руслан звонил в Мин­обороны, в СБУ, в штаб 128-й бригады. Требовал не вносить Вадима в списки без вести пропавших, требовал организовать поисковую группу. Суетился, писал какие-то заявления. И Вадима начали искать. Поисковая группа даже нашла бойца, лежавшего без сознания в поле, в снегу. Раз нашла, значит, спасла. Но это был не Вадим.

И всё-таки звонок Руслана вселил надежду, добавил воли.

Рассказ Вадима я прерываю вопросом:

— Почему у одних людей жажда жизни больше, у других меньше?

Отвечает не сразу:

— Это для меня слишком сложно. Обобщить не могу. Что касается меня, то я очень хотел увидеть своих близких, свою жену. У нас ведь скоро ребёнок будет. Девочка. Что помогает выжить? Срабатывают какие-то защитные механизмы психики. Я не вдумывался в то, как мне плохо, в то, что вокруг лежат мёртвые люди. У меня были маленькие цели.

Маленькие цели. Например, хочется есть. Вадим помнил, что под сиденьем водитель держал сухпай. Банку с кашей открыть сложно, но можно. Однако каша замёрзла. Её приходилось грызть. Пакетики с мёдом оказались спасительной находкой: легко открываются зубами. Вместо воды — снег. Главной проблемой оставался холод. Разжечь какое-то подобие костра он так и не решился — неподалёку шумел бой и любой дымок мог привлечь внимание врага. Единственным источником тепла оставалось собственное тело: накрывался с головой одеялом и дышал.

В машине автоматически включилась сигнализация, превращая ночь в агонию

Постоянно одолевала сонливость. Как раньше он повторял Денису "не спать, не спать", так теперь говорил самому себе. Но совсем не спать тоже не мог, вырубался. Час-два отдыхал. По-настоящему забылся долгим и тяжёлым сном на третью ночь.

— Снилось какое-то подземелье, вроде каменоломни. Я и ещё несколько человек несут на плечах огромный камень. Потом я остаюсь сам, тащу камень один. Падаю. Камень меня давит, и я чувствую, что не смогу подняться. Но всё-таки поднимаюсь…

Он не сразу понял, от чего проснулся. Мотор Урала, который работал третьи сутки, остановился — закончился бензин. Мгновение тишины. А затем в машине автоматически включилась сигнализация, превращая ночь в агонию. Вадим понимал, что сигнализация привлечёт врага, но поделать ничего не мог.

Первый выстрел был из противотанкового гранатомёта. Снаряд разорвался метрах в пяти от кабины, где прятался Вадим. Потом ещё, ещё… Подключился автоматический станковый гранатомёт. В Урал летели осколки и комья мёрзлой земли.

— И я начал молиться, — продолжает Вадим. — Хотя никаких молитв не знал. На мне крестик был деревянный, который и сейчас на мне. К нам на блокпост как-то священник греко-католический приехал, не побоялся. Крестики, иконки раздавал. Вот тогда я его и надел. О чём, как молился? Этого рассказывать не буду, не хочу…

Чудо случилось не сразу, но случилось: пальба стихла. А утром произошло второе чудо: Вадим услышал рёв двигателя и увидел приближающийся БТР. Первая мысль: наши. Взмахнул рукой. Оказалось — враги. Грубый голос скомандовал: "Встать!" — "Не могу". — "Тогда ползи". И он пополз.

Его рассказ о первых минутах плена скуден: "Ползу. Перед глазами пелена. Бросили в отсек для десанта. Потерял сознание. Очнулся в Донецке".

— Я же знаю, что тебе тогда два ребра сломали, — вставляю я.

— Зажило. Война есть война, — отвечает Вадим.

Он помнит, как его вытащили из бэтээра, заставили подняться: "Никто тебя тащить не будет, сам пойдёшь". Помнит, как подлетели журналисты "Лайф Ньюз": "Зачем ты сюда приехал?" Задели камерой, и Вадим упал. Кто-то из вояк крикнул на корреспондента: "Отстань от него". Вадима подняли. Он сделал четыре шага и вновь начал падать, но его подхватили.

Затем короткий допрос: "Кто, откуда?" — "Фельдшер". — "Что такое диклофенак?" Пришлось рассказывать, что такое диклофенак. Похлопали по карманам, вытащили военник. А дальше — комната с белым потолком, катетер в руке, медсестра Люся и какой-то паренёк рядом с кроватью.

— Кормили? — спрашиваю.

— Да, гречка и чай. Чай я постоянно пил. А этот паренёк не хотел мне его давать, боялся.

— Чего боялся?

— Ну человеку, который долго ничего не ел и не пил, нельзя сразу много пить…

— Это был медбрат или охранник-ополченец?

— Наверное, это был волонтёр с их стороны. Знаешь, как я с ним психологический контакт установил?

— Как?

— Посмотрел на него и прочитал по памяти: "Если жизнь тебя обманет, / Не печалься, не сердись! / В день уныния смирись: / День веселья, верь, настанет. / Сердце в будущем живёт; / Настоящее уныло: / Всё мгновенно, всё пройдет; / Что пройдёт, то будет мило". Кто, спрашиваю, написал? Не знает. Пушкин, говорю. Учи классику, только вначале чай принеси.

— Принёс?

— Да. А ещё я сестричке благодарен, Люсе. Она мне первую помощь оказывала, капельницу ставила. Да я там нормально с ними общался. Помню, их старший пришёл и сказал: "Вечером тебя заберут". Тяжёлых раненых они быстро отдавали.

— Агрессии по отношению к тебе не было?

— Да какая агрессия…

— Всё-таки враги.

— Ты пойми, многие люди заложники обстоятельств. Никогда нельзя однозначно судить…

"Старший" не обманул: вечером приехал украинский реанимобиль и Вадима вывезли в Днепропетровск.

"Что помогает выжить? Срабатывают какие-то защитные механизмы психики. Я не вдумывался в то, как мне плохо, в то, что вокруг лежат мёртвые люди"

 

Вадиму Свириденко удавалось даже в самых экстремальных условиях ставить перед собой маленькие цели и достигать их

Реанимация

Когда реанимобиль с Вадимом пересёк границу "ДНР", из Киева в Днепропетровск выехала машина. За рулём сидел друг Руслан, рядом с ним была жена Вадима и её сестра. Через несколько часов в Днепропетровском госпитале состоялась долгожданная встреча. Первые объятия, первые слёзы счастья. По законам мелодрамы в этом месте нужно ставить точку. Но жизнь оказалась сложнее: протащив Вадима через все возможные фронтовые испытания, она вынесла его на следующий уровень — повышенной сложности.

Через два дня медицинский борт доставил его и ещё нескольких раненых в Киев. Так он оказался в киевском Центре пластической и термальной хирургии (в просторечии — ожоговый центр). Раненый фельдшер понимал, что ему предстоит операция, но не знал какая. Однажды утром в палату вошёл хирург и объяснил Вадиму, что с кистями и ступнями придётся расстаться. В конечностях начался некроз, выбора не было.

Вспоминая тот момент, Вадим как будто робеет, голос становится тише:

— У меня сразу мысль такая: это всё, это конец. Жить как растение я не хотел…

Окно в палате открыто. Чем тише становится голос Вадима, тем громче птичье пение.

Вряд ли его переживания в те минуты можно назвать депрессией, скорее — душевной болью. На депрессию времени не было, ни тогда (через час началась операция), ни позже. Вначале наркоз удерживал сознание в подвешенном состоянии. А потом… В какой-то степени боль физическая заслонила страдания душевные.

— Самая страшная боль там, где кость резали. На левой у меня была гангрена, и в этом месте кость укоротили. На болях можно сломаться. На стенку хотелось лезть. Морфин действовал слабо, а когда его действие проходило, боль усиливалась. Прекратились мышечные боли, начались фантомные…

Месяц Вадим находился в реанимации. В те дни врачи диагностировали у него заражение крови — сепсис. Эта болезнь быстро истощает организм. Вначале сепсис съедает подкожную жировую клетчатку, затем мышцы.

— Повернуться на бок я мог лишь с трудом. И потому первой задачей было тренировать мышцы. Ещё в реанимации начал пресс качать. Когда ставишь цель, тогда как-то проще становится. Старался позитивно себя настроить. И мне помогали в этом и врачи, и близкие.

— С врачами понятно. А как должны вести себя в этой ситуации близкие?

— Улыбаться и не жалеть, — Вадим на несколько секунд умолкает и повторяет: — Не жалеть.

— Знаешь, вечером перед операцией и жена, и Руслан уже знали, что будет ампутация, а я ещё нет. Но они ничего мне об этом не сказали и виду не подавали. Они заходили и вели себя как обычно, улыбались. Молодцы. Это очень помогает, — на этих словах Вадим и сам улыбается. — А! Вспомнил, что ещё помогает: комедии и мультики. Для меня там DVD установили. И я постоянно пересматривал "За спичками" и "Укрощение строптивого". Но в первую очередь, конечно, близкие — Руслан, жена…

Разговор прерывается — у Вадима звонит телефон, вернее, планшет. Он касается экрана.

— Привіт, сонечко! Вже їдеш? Я? Нормально. В мене зараз журналіст…

Когда беседа заканчивается, спрашиваю:

— С женой всегда по-украински общаешься?

— Да, она у меня такая украи­ночка.

— Ты не против, если я с ней поговорю?

— Не надо. Очень тебя прошу. Не хочу, чтобы волновалась.

— Тогда будем прощаться. Последний вопрос, философский. Ты какой-то принцип жизненный в эти дни для себя вывел?

Вадим несколько секунд думает, затем улыбается:

— Знаешь принцип Поллианны?

— Как-как?

— Книжка так называется "Поллианна", вот там о моём принципе…

— Почитаю. Что завтра принести?

— Уже всё принесли, даже телевизор. Но я его не смотрю принципиально.

Неподключенный телевизор действительно стоит на полу, экраном к стене.

— Может, фруктов каких-нибудь?

— Пакет ряженки.

Вадим осваивает новые протезы в больничном дворе под присмотром врача

Принцип Поллианны

Роман детской писательницы Элинор Портер —это история американской сиротки Поллианны. Когда-то папа, бедный провинциальный пастор, научил девочку "игре в радость". Всё началось с того, что дочь захотела в подарок куклу. Денег на игрушку не было. И пастор спросил у леди, собиравшей пожертвования, принёс ли кто-то детские вещи. Кукол не оказалось, вместо них леди прислала девочке детские костыли. Отец объяснил ребёнку, что нужно радоваться тому, что костыли им не нужны. Так Поллианна научилась в каждом грустном событии находить повод для оптимизма. И продолжала "игру в радость", когда папа умер.

— Ну что, прочёл Поллианну? — спросил Вадим, пока я доставал из рюкзачка ряженку.

— Да, — слукавил я, потому что просмотрел книгу по диагонали, да и то не до конца. — В каждом событии можно отыскать что-то хорошее.

— Плохо читал, — раскусил Вадим. — Не в каждом. В смерти она не находила радости, если помнишь…

— Может, тебе психологом стать?

— Понимаешь, внутреннего учителя я в себе ещё не открыл. Но мысль такая была. Есть неплохая программа поддержки раненых, когда они помогают друг другу. Со временем я смог бы в ней участвовать. Но вначале себя самого надо поставить. Потому что с военными психологами проблема. Зашла однажды ко мне девочка…

— Психолог?

— Да. Увидела меня и расплакалась. А я её утешал. Но приходили и толковые люди. Очень хороший психолог есть — Таша Сулима, слышал?

Ответить я не успел. Дверь открылась, и в палату вошла медсестра.

— Извини, — сказал Вадим. — Процедуры. На протезах сегодня ходил, перетренировался, ногу натёр.

Пока сестра обрабатывала рану зелёнкой, Вадим шутил:

— Смотри, Лина, будет печь — укушу.

— Тогда я к тебе больше не приду, — отшутилась Лина. — Ложись. Не дёргайся, а то разолью, будешь красивый.

— Вот и хорошо.

— Что хорошо? — удивилась Лина.

— Буду красивый, — объяснил Вадим и, повернув голову ко мне, добавил: — Принцип Поллианны в действии.

— Готово, — доложила Лина.

— А подуть? — скорчил смешную рожицу Вадим.

— Придумал. Ребёнок маленький. Знаешь, сколько у меня во рту микробов…

— Микробы выплюнь.

Когда Лина ушла, я продолжил:

— Раз уж о психологии заговорили. Ты, наверно, знаешь, психологи выделяют разные стадии тяжёлой болезни. Вначале у больного возникает вопрос: "Почему это со мной?" Потом депрессия, агрессия, торги с Богом…

— Ну о депрессии я тебе уже говорил. А торговаться с Богом? Никогда. И вообще… Не было у меня никаких стадий.

Вадим фотографируется на документы. Оформление бумаг занимает много времени, но сержант Свириденко не унывает

На самом деле были. До этой встречи с Вадимом я разговаривал со специалистом по шоковым травмам, психотерапевтом Ташей Сулимой, той самой, о которой упоминал Вадим. Обсуждали, естественно, Вадима. "Очень энергетически сильный человек, — говорила Таша. — Все люди, пережившие серьёзную потерю — близкого человека или часть тела, — переживают три основные стадии: непринятие потери, злость и принятие. И стадию злости Вадим, конечно, пережил. Но как взрослый и сильный человек он переборол это в себе, не нагружал окружающих — ни родственников, ни врачей". О Вадиме она может говорить долго и делает это эмоционально, срываясь на философские обобщения: "Таких людей немного, таких не может быть много, на таких страна держится". Психотерапевт уверена: у Вадима большое будущее, он способен помочь не только себе.

— Что ты от меня хочешь? — спросил Вадим.

— Пытаюсь понять, почему у тебя получается то, что не получается у других.

— Не знаю, почему получается. Может, второй раз бы и не получилось.

Вадим задумался.

— Что тебе давало и даёт надежду? — в этот момент я почувствовал, что начал раздражать собеседника.

— Не люблю слово "надежда", — Вадим вздохнул. — Надежда — это облако. Дотянемся ли мы до него, или нет, неизвестно. Вот слово "цель" звучит более твёрдо. Важно помнить: что бы ни случилось, это не приговор, это лишь препятствие к нормальной жизни. И эти препятствия нужно постепенно преодолевать. Смотри. Вначале надо было бороться с пролежнями, качать пресс. Потом начались более серьёзные тренировки. Когда видишь результат, появляется драйв. Даже мелочи какие-то на этом пути важны. Вот мне как-то волонтёры принесли книгу про паралимпийцев. Как я её читать буду? А они приходят и каждый раз спрашивают: "Прочитал? Прочитал?" Пришлось приспосабливаться, учиться странички листать. В итоге прочитал. Хорошая книга. Но вообще я с экрана читаю, так удобнее. Мне на день рождения Хвостика подарили и вот этот планшет.

— Быстро освоил?

— Да, без проблем. Сенсорную клавиатуру увеличили, так что я даже письма писать могу.

— Можно ли сказать, что твой рецепт преодоления в том, чтобы постоянно держать в голове главную цель и идти к ней?

— Нельзя. Если всё время думать только о главной цели, можно перегореть. Необходимо жить и действовать здесь и сейчас. А главная цель… Для меня это самостоятельность. Но для этого нужно освоить простые протезы рук и ног. Дальше — механические протезы…

— А сенсорные, о которых в журналах пишут?

— Умные руки так называемые? Их только через год можно ставить. Знаешь, сколько один такой протез стоит? Есть за 50 тысяч долларов, есть за сто. У меня таких денег нет. Кто заплатит? Государство? Не знаю. Волонтёры, конечно, помогают собрать на лечение, но… Как бы там ни было, главная цель у меня есть, а как я до неё доберусь, время покажет.

Повисает пауза.

— Про маленькие цели ты мне уже говорил, когда рассказывал, как зубами пакетики с мёдом открывал, — припоминаю я.

— Вот-вот.

— На твоём примере можно методичку по психологии писать: теория маленьких целей.

— По психологии — не знаю. Я лучше как фельдшер скажу. Когда сложный случай, когда диагноз не установлен, медики решают проблему пошагово: нужно боль снять, температуру сбить…

— Какое твоё главное достижение было уже здесь, в палате?

— На ноги встал.

"Надежда — это облако. Дотянемся мы до него или нет — неизвестно. Вот слово "цель" звучит более твёрдо"

День, когда это произошло, помнит вся больница. "Вадим идёт!" — пронеслось по палатам четвёртого этажа. Больные вывалили в коридор. Сбежались санитарки и медсёстры. Свой рассказ о том, как это было, волонтёр Елена Егорова начинает с вопроса: "У вас есть дети? Если вы помните тот момент, когда ваш ребёнок сделал первый шаг, вы меня поймёте. Ему было очень больно, очень тяжело. Он дрожал всем телом". Шаг с поддержкой, шаг без поддержки, ещё шаг… Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то думал: "Если Вадим смог, значит, смогу и я".

— Какая у тебя мечта? — невпопад спрашиваю я, предполагая ответ: "Не люблю слово "мечта"…

— Не скажу. Хотя… Океан хочу увидеть. На разных морях был, а на океане ни разу.

Добрые люди

В это сложно поверить, но факт: спустя пять месяцев после ампутации Вадим Свириденко всё ещё остаётся действующим сержантом 128-й бригады. Он не демобилизован. Он не получил ни страховки, ни корочки об инвалидности. На него не распространяются льготы участников АТО, у него нет пенсии. А денег нужно много. Волонтёр Елена Егорова подсчитала, что месяц лечения такого больного может обходиться до 300 тыс. грн. Основным источником средств для сержанта Свириденко стали частные пожертвования. Как такое возможно?

Попытка найти виновных обречена на провал. Оформление каждой бумаги — это десятки чиновников из разных учреждений. Кафкианский лабиринт украинской бюрократии упирается в разные двери: Минобороны, Минздрав, Минсоцполитики… Демобилизоваться Вадим не мог, потому что у него не было военного билета — документ отобрали в плену. Со временем документ был восстановлен. Помог друг Руслан, который бегал по инстанциям, заполнял анкеты, связывался с центром правовой помощи бойцам АТО. Но потом Руслан сам получил повестку и ушёл в АТО.

— Я думал, что уже справлюсь без Руслана, — вздыхает Вадим. — Но когда он ушёл, я понял, что попал!

Стандартный алгоритм получения бумаг выглядит так: боец в своей части ставит отметку в военном билете (в случае Вадима ему надо ехать в Мукачево), затем возвращается в "родной" военкомат по месту жительства и оформляет демобилизацию. Если солдат инвалид, ему это нужно доказывать. Вначале необходимо пройти военно-врачебную комиссию, затем медико-социальную экспертную комиссию (МСЭК). Далее документы попадают в воинскую часть, после этого — по месту жительства. Каждый этап на этом пути даётся Вадиму с огромным трудом.

— Люди везде хорошие, — говорит он. — Все пытаются помочь. Однажды даже позвонили из городского военкомата и сказали: "Мы вам поможем оформить страховку". Как я обрадовался! "Только, — говорят, — принесите документ о демобилизации". А где я его возьму? Причём, знаешь, это желание помочь искреннее, просто система так устроена…

Военно-врачебную комиссию и МСЭК Вадим прошёл, но документы в Мукачево не дошли. Вернее, дошли, но не все. Каждый день Вадим куда-то звонит, спрашивает: пришли ли бумаги? И каждый такой звонок чреват сюрпризом.

— Вчера в Мукачево сказали, что им из Киева прислали один оригинал. А нужно три — в финансовый отдел, в ещё какой-то. Ну ничего, разберёмся. Мне ребята из центра правовой помощи помогают. Прорвёмся!

В этот момент мне хочется отвести от Вадима взгляд. Хотя чем я виноват? Вздыхаю, спрашиваю:

— Может, мне куда-то позвонить или запрос подать? Типа, пресса заинтересовалась? Вдруг сработает…

— Честно говоря, я не знаю, кому нужно звонить. Такого человека, чтобы всё решал, нет. Я узнал недавно, что какие-то документы вообще идут из Киева в Мукачево через Ровно. Представляешь?

Проблема, с которой столкнулся Вадим, типична. Волонтёр, советник замминистра обороны Наталья Воронкова, констатирует: "У раненых часто возникают сложности с оформлением документов, получением инвалидности… На каждом этапе срабатывает человеческий фактор. Но тут есть определённая закономерность. В одних бригадах таких проблем не возникает или почти не возникает, а в других — постоянно. Многое зависит от человечности бригадного командира".

Во всей этой бумажной истории поражает не столько абсурдность бюрократической машины, сколько отношение к происходящему самого Вадима. Ни разу никого он не обвинил и даже, кажется, попробовал оправдать.

— Ты всегда так к людям относился или это после фронта?

— Как?

— Ну ты обо всех хорошо отзываешься или в крайнем случае нейтрально. Даже о сепаратистах и бюрократах.

— Отношение к людям складывается не за несколько месяцев, а на протяжении всей жизни. Я тебе говорил, что после армии в Павловке работал?

— Да.

В Америке ему предстоит надеть механические протезы

— Так вот. Я там интересных людей видел: писателей, художников… И меня поразила разница между тем, как иногда они выглядят, и тем, что способны создавать… Один корки арбузные собирал и грыз, говорил, что там витамины… А потом картины писал. Хоть на республиканскую выставку… Тогда, наверное, я понял, что о человеке нельзя судить однозначно, поверхностно. А вообще, чем лучше ты к людям относишься, тем лучше и они к тебе.

Спорное утверждение. С одной стороны, бюрократы — "хорошие люди, пытающиеся помочь" — так и не помогли Вадиму быстро оформить бумаги. А с другой… Волонтёр Звягин рассказывал. Как-то весной он ехал в очередной раз в медроту 128-й бригады. Перед поездкой позвонил ребятам: "Что привезти?" Те ответили, чтоб ничего не привозил, велели все деньги тратить на Вадима. Когда Звягин пришёл к Вадиму, тот сказал: "Мне ничего не надо, всё ребятам вези".

Так что, может, Вадим и прав. И дело тут не в логике, а в восприятии реальности. После общения с действующим сержантом остаётся светлое впечатление. Ни в нём самом, ни в его словах нет и намёка на трагизм жизни. Возвращаясь в редакцию, я подыскивал слово, более всего характеризующее Вадима. Просветлённость? Мудрость? Конструктивность? Через два часа правильное слово я всё-таки нашёл: взрослость.

В небо

Палата опустела. Вещи Вадима вынесли. Осталась только квадратная банка на столике. Хвостик распереживался, дважды взмахнул плавниками и совершил круг. Затем две женские ладони обняли банку, и мир окутала розовая полутьма. Как долго это продолжалось? Может быть, час. А потом Хвостик оказался в большом аквариуме с красивым лабиринтом из ракушек в центре.

В тот же день специальный человек завёз коляску с Вадимом по специальному трапу в специальный самолёт. Сержант Вадим Свириденко попал в список тех, кто будет проходить курс реабилитации по программе НАТО. Уже через сутки он увидит океан.

В Америке ему предстоит надеть механические протезы. Это означает новое качество жизни, а, возможно, и новую жизнь. Каждый день он будет ждать звонка от жены — на днях у них должен родиться ребёнок. Вадим будет смотреть вдаль и ждать. Как в песне Юрия Шевчука:

Слышишь! Я снова живой,
Морем дышу у окна,
Крутится, вертится шар голубой,
Крутится, вертится над головой,
Как космонавт на холодной Луне,
Жду, чтобы мне позвонила она,
Наперекор победившей зиме
Нас скоро найдёт весна.

P.S. Перед отъездом в Америку Вадим Свириденко успел демобилизоваться и получить статус участника боевых действий. 

Как помочь Вадиму Свириденко

4149 4378 5227 3117 – единый гривневый счет в Приват Банк Свириденко Вадим Васильевич
***********************
Платежные реквизиты для получения SWIFT в евро.
SVIRIDENKO VADIM.
IBAN: UA973052990004149497831670 981.
ACCOUNT: 4149497831670981.
Банк получателя: PRIVATBANK, SWIFT CODE: PBANUA2X.
БАНК-КОРРЕСПОНДЕНТ: Commerzbank AG Frankfurt am Main Germany. SWIFT CODE: COBADEFF. Счет Банка получателя в Банке-корреспонденте: асс 400 8867004 01
***********************
Платежные реквизиты для получения SWIFT в долларах.
SVIRIDENKO VADIM.
IBAN: UA273052990005168757292138 221.
ACCOUNT: 5168757292138221.
Банк получателя: PRIVATBANK, SWIFT CODE: PBANUA2X.
Банк-корреспондент: JP MORGAN CHASE BANK SWIFT CODE: CHASUS33.
Счет Банка получателя в Банке-корреспонденте: 0011000080 

Источник: http://focus.ua/society/336291/

Помочь семьям солдат, погибших и пропавших без вести, защищая Украину
: 

Александр Погребиский: "Все что делала моя семья делалось не за медали и награды, а тихо и за свою страну"

Александр Погребиский: "Все что делала моя семья делалось не за медали и награды, а тихо и за свою страну"

Хотел бы написать немного о своей семье, а точнее мужской ее части.

Мой отец Погребиский Игорь пошел добровольцем еще в первую волну вместе с моим дядей своим братом Погребиским Андреем.
когда я им звонил туда на фронт с вопросом о помощи, получал один и тот же ответ: "У нас все хорошо, у нас все есть."Хотя как оказалось потом бывало что кружка воды на день на человека.
Но никто никогда не жаловался.
Когда мои старшие уезжали на фронт я тоже рвался с ними но был дан приказ заниматься тылом, но об этом позже.
19 июля 2014 г. моего дядю Андрея и папу Игоря ранило под Лесичанском в начале знаменитого на весь мир рейда 95 бригады.
Они были эвакуированы в Харьковский госпиталь.
Через два дня я приехал к ним в Харьков и с этого момента моя жизнь перевернулась, я стал волонтером, начали мы с аптечек, мы с Roman Nekrasov их комплектовали и с другими ребятами отвозили на фронт где проводили инструктаж.
Потом стали возить тепловизоры,форму,экипировку, жидкости на технику и прочее.
Между разъездами на передовую помощь в госпиталях.
Не могу не отметить моих друзей с Харькова, Pavlo ShatunIvan IvanАндрей ГордиенкоПавел Захаров.
Без них тоже ничего бы не было,Также Дмитрий Кильдеев Днепропетровск.
Вскоре я познакомился с самыми лучшими девушками и женщинами нашей страны Юля Волкова,Yulya Kirillova,Ирина Солошенко,Светлана ЛаринаBondarenko Lilia,Nataly VoronkovaAlexandra Stakan, Irina Gorbacheva, Ivanna SukhoviyТатьяна РыжаяLyudmyla RomanchukНастя КорниенкоКсения Пахалок и много много других украиночек.
Все что делала моя семья делалось не за медали и награды, а тихо и за свою страну,хотя я рад что моего отца и дядю отметили!
Сейчас я с отцом на фронте уже как боец, я ушел потому как по причине лечения мой дядя не может быть здесь, а я обязан его заменить такие принципы в нашей семье.
Тому кто находит оправдание в фразе :"Это не наша война", отвечу что самая что не наесть НАША, потому что там в тылу в сади и школы дети спокойно ходят НАШИ!
Никто кроме нас!

Источник: http://on.fb.me/1jFgFXS

Помочь семьям солдат, погибших и пропавших без вести, защищая Украину
   Помочь семьям погибших и пропавших без вести в зоне АТО,помочь беженцам, переселенцам; помощь перемещенным лицам
   Нуждаюсь в помощи. Дать объявление с просьбой о помощи: пострадавшие в АТО, беженцы, переселенцы
   Хочу помочь. Дать объявление, предложить помощь пострадавшим в АТО, беженцам, переселенцам
   Полезная информация: статус беженца, статус участника АТО (участника военных действий), льготы для УБД, льготы для семей погибших в АТО

Читать также: 

Боєць АТО робить патріотичні прикраси, аби купити екіпірування

Боєць АТО робить патріотичні прикраси, аби купити екіпірування

Сергій Яценко із Запоріжжя, який добровільно пішов захищати Україну на сході, у перервах між боями створює ювелірні прикраси із української символікою. Серед покупців — багато українів із-за кордону. На зароблені гроші Сергій купує екіпіровку для себе і своїх побратимів.

11902438_1691382684431035_1534339493926062503_n

До війни чоловік працював на заводі. Ювелірна справа була як хобі. Кілька років тому, коли це ще не було таким популярним, Сергій почав виготовляти зі срібла вироби з українською та слов’янською тематикою.

А коли почалася війна, вирішив піти на фронт. Проте, у військкоматі чоловіка не взяли через стару травму. Але боєць вирішив, що не залишиться осторонь подій у країні, та звернувся до одного з добровольчих батальйонів.

«Спочатку чергував на блокпостах у Запоріжжі, ловив місцевих сепаратистів. Майже 90% моїх друзів зараз воюють. Серед нас і футбольні фанати, і націоналісти. Ті, кого свого часу міліція дуже ганяла», — розповідає Сергій Яценко.

Влітку доброволець вперше відправився в зону АТО. Служив в районі Широкиного.

Розповідає, що навіть за умов війни знаходить час на творчість.

«Декотрий час я там, потім приїжджаю додому, щоб виконати всі ювелірні замовлення, які надходять і накопичуються», — говорить чоловік.

11696009_1678226155746688_3904607293520959069_n

11745638_1678225989080038_1674662201199799279_n

11900074_1689092031326767_8225626877349123579_n

Ювелір ділиться, що багато замовлень йому надходить з-за кордону: з Канади, США, Іспанії, Австралії, навіть з Росії. Усі замовники хочуть бачити на своїх прикрасах українську символіку. Сергій пояснює це тим, що це діти української діаспори, які ніколи не були в Україні, проте, хочуть мати її частинку.

Більшість зароблених коштів чоловік витрачає на екіпіровку для себе і своїх побратимів. Йому таким чином вдалося вже одягнути і взути кількох чоловік зі свого підрозділу. Також, багато людей, коли дізнаються по те, куди підуть кошти, допомагають українському захиснику просто так.

По поверненні з війни, Сергій Яценко не виключає, що хотів би, щоб його справа приносила йому дохід. Говорить, що при належних умовах хотів би займатися ювелірною справою для того, щоб вистачало на життя.

До речі, для багатьох прикраси запорізького майстра стали своєрідними оберегами. Вже кілька пар обрали для себе срібні обручки з мотивами національної вишиванки замість традиційних золотих.

11350864_1674215659481071_1156027850261879642_n

12002032_1699542226948414_7040352369916036250_n

12038161_1703805039855466_2844286343252175583_n

Фото зі сторінки Сергія Яценко у Facebook

Джерело: http://vidia.org/2015/45948

Помочь семьям солдат, погибших и пропавших без вести, защищая Украину

Читать также: 

Боец добровольческого батальона «Айдар» с позывным «Белый»

Боец добровольческого батальона «Айдар» с позывным «Белый»

Боец добровольческого батальона «Айдар» с позывным «Белый». В мирной жизни был Русланом Корнутичем, педагогом, преподавателем на факультете искусств Киево-Печерской академии и в 182-й Русановской школе. Родом из Тернопольщины, семья проживает в Киеве.
Все началось с Майдана. Участвовал от самого начала. Днем преподавал, а вечером, после работы ехал на Майдан, на Грушевского. Состоял в 7-й сотне самообороны.
Когда в страну пришла беда, Руслан не стал отсиживаться дома перед телевизором, прятаться от призыва – ему всегда хотелось спокойно смотреть в глаза людям и не прятать их от своих детей. Тем более, у него было военное образование, он – сапер. И был опыт участия в военных действиях – Руслан прошел в свое время через горнило Боснии. Тогда был уверен, что это был последний раз, когда в руках держал оружие. Но так случилось, что война пришла и в наш дом. Руслан тут же записался добровольцев в батальон «Айдар». Ведь долг каждого мужчины, который живет в нашем государстве, который является патриотом - воевать и защищать Родину.
На фронте с лета прошлого года. Вместе с «киборгами» защищал Донецкий аэропорт, прошел через бои в Лутугино, Хрящеватое, Новосветловка, Счастье, Трехизбенка, Северодонецк.
«…На войне очень страшно. Война это вонь, это запах смерти, крови. Война это гадко, это противно. Это жестокость, смерть. Почти каждый день. Одна, две, три, иногда десятки смертей. Больно… Больно смотреть на побратимов - люди разного возраста, светлые, чистые открытые лица. Становится страшно, когда осознаешь, что пройдет некоторое время и можешь кого то уже не увидеть, никогда... Ни улыбки, ни взгляда, не услышать шуток».
Война не пощадила Руслана, поизмывалась, как могла… Но после каждого ранения, после каждой контузии он переживал, что могут комиссовать, а он еще не все успел сделать для страны.
Сейчас боец проходит реабилитацию после очередного ранения. В этот раз был поражен глаз и это очень беспокоит бойца, поскольку в своем подразделении он выполняет функции сапера и его зрение - это, прежде всего, гарантия безопасности и жизни для всех его побратимов. Благо, прогнозы врачей утешительные и скоро вновь на передовую.
Больше всего Руслану хочется, чтобы война оказалась страшным сном. Чтобы проснуться и – никакой войны нет, все живы, все счастливы, дети смеются, ничего не знают, ни о чем не вспоминают. И нет этого позорного клейма на века.
Дома ждут жена и двое детей. А еще по окончанию войны Руслан мечтает, наконец, защитить диссертацию.

23 июня 2015г. Руслан Корнутич удостоен звания «Народный Герой Украины» и награжден первой негосударственной наградой - орденом «Народный Герой Украины».

photo by Roman Nikolayev

#війна, #АТО, #ЗСУ, #Ukraine, #war, #славаукраине

Источник: http://on.fb.me/1N7H5Os

Помочь семьям солдат, погибших и пропавших без вести, защищая Украину

Читать также:
 

Ужгородец рассказал, как целый месяц провел в настоящем аду – плену боевиков

Ужгородец рассказал, как целый месяц провел в настоящем аду – плену боевиков

Антон Шимко – человек, за жизнь и судьбу которого в прошлом году болели тысячи ужгородцев. Парень перенес физические и моральные пытки, испытал на собственной шкуре все «радости» повстанческой «гостеприимства», но сумел живым вернуться домой.

А по возвращении решил бороться с коррумпированной и прогнившей системой паркетных генералов, из-за которой тысячи украинских солдат вот уже полтора года жертвуют своими жизнями.
В Вооруженные силы Украины Антон попал в декабре 2013 года, когда пошел служить по контракту. На восток ужгородца отправили через несколько месяцев – в марте 2014-го. Тогда антитеррористической операции еще не было. Конфликт только начинал зарождаться, и официально АТО стартовала позже. Собственно, практически сразу после объявления антитеррористической операции Антон вместе с несколькими своими собратьями попал на передовую:
«В мае нас перебросили в Новоайдар, а оттуда в Счастье на Веселую гору. Там мы начали строить блокпост, и буквально на второй день дислокации командир отправил нас в сторону Металлиста. Там шли бои. Мы должны были забрать раненых и «двухсотых», – вспоминает тот день Антон.
Бойцы попали в самое пекло. По дороге боевики подбили их БМП из ручного гранатомета и захватили в плен. В темном подвале, на холодном бетонном полу, закованный в наручники Антон вместе с товарищами провел 28 дней.
К своим пленных боевики относились крайне жестоко. Постоянно били, морили голодом и жаждой, не отпускали даже в туалет. При этом – постоянно оказывали психологическое давление, пытались переманить на свою сторону.
«Никто из наших ребят не поддался. Но там были очень зазомбированные люди. Были молодые ребята из Львова, которые бросали нам на глаза свои паспорта с львовскими прописками и тем самым как бы пытались доказать, что мы не выдержим и сдадимся », – рассказывает Антон.
Но бойцы выдержали. По счастливому стечению обстоятельств видео с их лицами попало в сеть. Родственники опознали ребят и начали процесс переговоров. Без малейшей поддержки со стороны власти или военных командиров.
«Нас не хотели менять или отпускать, потому что мы убивали «их». Нас просто хотели уничтожить. Когда меня взяли в плен, недалеко от места, где нас держали, вдруг начался бой. Наши ребята напали на позиции боевиков. В момент, когда раздались первые выстрелы, у меня возле головы держали нож. Хотели отрезать ухо. Не хватило буквально нескольких секунд », – рассказывает Антон.
Но, к счастью, обмен состоялся. Ребят освободили. А дальше была тяжелая дорога домой и долгожданная встреча с родными. При этом ни о каком лечении или хотя бы минимальной медицинской помощи после почти месяца в плену ни шло и речи.
«Нам провели минимальный медицинский осмотр и отправили на все четыре стороны. Не поставили никакого диагноза, а не выписали ни одного препарата. Зато пропиарились нас все, кому не лень. Куча политиков приходили, здоровались, просили сфотографироваться, обещали помочь. А когда дошло до дела...».
Антону крайне неприятно вспоминать о пережитом. Однако и сегодня ни плен, ни полгода на Востоке не дают о себе забыть. Во-первых, проблемами со здоровьем. Начать полноценное лечение солдат смог только через год. За свой счет. Во-вторых, постоянными повестками о необходимости повторной отправки в зону АТО. Оказывается, даже месяц плена, физических и психологических издевательств у нас не считаются достаточным основанием для демобилизации бойца.
«Меня четко предупредили: если я туда вернусь, то живым домой больше не приеду. Я готов ехать. Но для чего? Чтобы этим потом воспользовались не слишком хорошие люди? Чтобы снова забирать деньги из собственной семьи, покупать себе форму, берцы, всю одежду и даже снаряжение? Таких солдат, как я, – тысячи. Они забыты. Я был там, я это видел. Я видел, кто воюет, а кто пиарится. Власть, паркетно-кабинетные генералы, которые за всю свою жизнь ни разу не были на поле боя, просто богатеют на нашей крови и крови десятков тысяч украинских мужчин и женщин. Я вернулся оттуда и со мной многие мои собратья. Мы прошли войну и изменились. И теперь будем менять систему. Потому что она коррумпирована насквозь. Она прогнила и ее нужно переламывать и очищать от самого основания », – с уверенностью заявляет Антон.

Источник: http://www.ua-reporter.com/novosti/178937

Помочь семьям солдат, погибших и пропавших без вести, защищая Украину

Читать также: 

Показувати по